кем-то, а со Станиславой Людвиговной вместе всему учился заново – говорить, ходить, ложку держать… Это она, а не мать родная по больницам с ним несколько лет лежала, а потом по санаториям ездила.
А мать… У неё к тому времени муж новый появился и Николкина младшая сестрёнка родилась. И не до сына стало, за которым, как за младенцем, нужен был теперь глаз да глаз. Злилась, что её старший теперь такой «дурной», чуть что – ругалась, кричала: «Зачем ты только выжил такой, мне на голову, всю жизнь теперь с тобой маяться!..» Вот потому Станислава Людвиговна внука к себе и забрала.
У Игоря давно другая жена и дочурка, и живут они вроде счастливо. А Николка с бабушкой остался. Так и живёт со Станиславой Людвиговной. И с тех пор, как второй раз разговаривать научился, мамой её называет.
Это многое объясняло. Во всяком случае, выходило, что, может, брат его Николка и тупень, и телепень, и псих, и приставала, и нудила страшный, но точно не дурак. Если бы ещё весь день, с перерывом на вечерние телесериалы, как приклеенный за Геркой не таскался, вообще б молодец был.
Глава пятнадцатая
Вспоминая Диоклетиана
Лето ползло к середине. Скрипучим колодезным воротом проворачивались медленные, похожие друг на друга деревенские дни. Тянулись бесконечные вечера, тёплые, тягучие, как ирис «Бурёнка» из маралихинского сельпо, как загустевший прошлогодний мёд, зачерпнутый со дна трёхлитровой банки.
Герка теперь тоже в охотку жевал ириски. В городе он, понятно, на такое даже не смотрел, и в голову не пришло бы купить какой-нибудь «кис-кис» или «золотой ключик». Но, в отличие от мёда, у местных ирисок было преимущество: их можно было набрать в карман хоть полную горсть и потом жевать где и когда угодно. А мёд выдавался только с вечерним чаем, и Герка с Николкой, отдавая ему должное, оставляли торопливые капли на голубой кухонной клеёнке, а потом, украдкой от аккуратной бабы Стаси, виновато подбирали их пальцами.
На закате Герка обычно стоял привалившись к ограде, время от времени отковыривал прилипшую к зубам ириску пальцем и глядел, как бредут с выпаса здешние бурёнки – грузные, с полным выменем. Останавливаются каждая у своей калитки, мычат призывно, ожидая хозяек. Протяжные низкие звуки вязнут, плавятся в густых остатках вечернего солнца и длятся вечность.
Людвиговна всё беспокоилась, что «Герочке» в деревне скучно. К «Герочке» Герка привыкал долго. Поначалу каждый раз, когда баба Стася его так называла, краснел, поперхнувшись, долго откашливался. Людвиговне он из уважения к её почтенному возрасту возражать не решился, а Николку сразу предупредил: «Какой я тебе Герочка? Не выдумывай! Герман, понятно? Друзья Герой зовут. Ну да, тебе тоже можно».
Герману в Маралихе в целом нормально было. Лишь бы не трогал никто. Что до города, там ему теперь было бы не лучше, а может, и хуже. По городу он точно не скучал, а вот по друзьям, которых тоже теперь там не было…
Здесь, в деревне, была совсем другая жизнь. Отсюда разборки райтеров со стрит-артистами, беготня с баллончиками от «копов», «покатушки на скейтах» и все прочие городские заботы, волнения и «хотелки» казались давними, далёкими, как полузабытое кино. Здесь не нужен был навороченный байк. Самый простецкий, с большими колёсами, высоким седлом, рулём-вилкой и одной-единственной скоростью годился ездить по песку и щебёнке гораздо лучше какого-нибудь ВМХ-а за сорок тысяч. А в местной «Ивушке» (ближайшем магазинчике на углу улиц) точно не продавали сыр «те де муан», который так боготворила мамина лучшая подруга. Да и на простой «дор-блю», с голубой плесенью, который дома жаловал и сам Герка, тут не было бы спроса. А потому и сыр такой на прилавке не держали. Плавленые сырки – вот их купить можно.
«Дор-блю»! Конечно, без него прожить можно! Варёная картошка с бабы-Стасиного огорода Герку вполне устраивала. Не просто устраивала – она вкуснющая была! Особенно если с укропом и маслом. Герка уминал да нахваливал.
А в «Ивушке» здешней даже молоко не продавали. Ну а кто его купит, магазинное-то? Вон коровы же есть… Ириски – пожалуйста. Мороженое – тоже пожалуйста. Не всякое, ну да и ладно…
Деревенской ребятне мороженое, как видно, покупали. Замурзанные дети в резиновых сапогах на босу ногу, съев вафельный стаканчик, подолгу возилась в лужах. Рядом бродили гусыни с выводками. Весь день стояли у соседней ограды телята.
Крепкие деревенские пенсионерки, загорелые, плотные, в своих обтягивающих трикотажных кофточках похожие на складчатых ядрёных гусениц, ездили в сельпо на мотоциклах. Тарахтели мимо тихим ходом, с деловым видом, нахлобучив шлем. (Когда Герка первый раз их увидел, загляделся на этакое диво и чуть в свежую коровью лепёшку не вляпался!) Вечером, судача у ограды с соседками, эти же бабульки с любопытством смотрели на него из-под руки…
На вечно сонных улицах было тихо, но, вопреки первоначальному ощущению безлюдья и какого-то всеобщего оцепенения, и в помине не было праздности. Это Герка понял. Не сразу, но понял.
Вставали здесь рано. Не для того, чтобы на рассвете сделать пробежку, заняться йогой, выполнить дыхательные упражнения из пранаямы или уделить время трансцендентной медитации (хотя никто не спорит – управление своей жизненной энергией дело хорошее). Вставали рано, чтобы успеть с хозяйством управиться.
Тут что вырастишь, тем и будешь весь год питаться. Если ты не праноед, конечно.
Подработка, популярная в городе, вроде раздачи рекламных листовок от ресторана быстрого питания или «кофе-шопа» никого бы здесь не прокормила. Час – сто рублей, вспомнил Герка городские расценки этого лета. Ха-ха-ха! Листовки эти глянцевые на растопку даже не годятся: газета обычная куда лучше горит. Это Герка уже усвоил, когда первый раз самостоятельно баню затопить попытался. Точнее, ему, немного уязвлённому тем, что не сразу выходит, Николка подсказал. Да Гера бы и сам вскоре догадался, поди не дурак, хоть и городской. Николка же тоже городской, просто каждое лето в деревне проводит.
А недавно по деревне ездила диковина: машина с громкоговорителем, гнусавым голосом что-то вещавшая. Герка думал, уж не МЧС ли про какое-нибудь стихийное бедствие предупреждает. Выяснилось – нет, реклама это. Какие-то заезжие дельцы питали надежды раскошелить деревенских на свой пёстрый залежалый товар. «Часто это у вас бывает?» – поинтересовался у Николая Герка. «Не-е, – недоуменно мотнул головой тот, – первый раз вроде». Да, видно, и последний. Не прошло, не клюнули местные. Никто и ухом не повёл. Некогда
