Берег Софи - Ева Немеш

с Белкой, ни с кем угодно. Потому что тот, кто сзади, должен обхватить водителя, а я ненавижу обниматься. Меня аж выворачивает, когда кто-нибудь ко мне прикасается. Это на первый взгляд всё легко и просто: застегнул шлем, перекинул ногу, уткнулся в чужую спину – и вперёд! Только лёгкость и скорость про нормальных людей, а не про меня. Я ж душная и тормознутая.

Ой! Никто никого никуда не повезёт. У Белки же скутер сломался. Если бы не этот старый скутер, а вернее авария, из-за которой он поехал другой дорогой, меня бы не поставили четвёртой и ничего ужасного бы не случилось. Ничего! Вот с чего это Вика решила, что я справлюсь? Зачем позвала помочь? Сразу же было понятно, чем всё закончится.

Тогда как вернуться домой? На такси? Как Баша? Он всегда такси вызывает. Но телефона нет, кошелька тоже – остались в шкафчике. Да и денег всё равно бы не хватило. Даже представить не могу, сколько может стоить такси отсюда. И как его вызывать – тоже. И даже если оно вдруг неожиданно приедет – как там себя вести? Здороваться или нет? А если водитель задаст какой-нибудь вопрос? А потом он, конечно, спросит, почему не отвечаю. Учителя же спрашивают: «Ульяна, что происходит? Почему молчишь? Я жду ответа». Нет, они говорят не «я жду», а «мы ждём», как будто это интересно всему классу. На самом деле всем пофиг, почему я молчу. Привыкли.

Что ж. Автобус уехал, на такси не умею – значит, домой пешком. Страшновато, но, кажется, другого варианта нет. Хотя чего бояться? Если с трассы не сворачивать, не заблудишься. Бродить ночью не первый раз – опыт есть. Не пропала, не упала и обратную дорогу нашла. И это зимой! А сейчас вообще красота: солнце сядет, пекло закончится – и хоть на край света иди, пока силы есть.

Хорошо, что сейчас август, а не февраль. Тогда же февраль был? Или январь? Уже не помню. Точно, что пятница, потому что мама аптеку в пятницу убирает – потом её пушкой не разбудишь. Тогда всё совпало: усталость мамы, моя бессонница и звездопад. Семнадцать шагов от кровати до двери, девяносто две ступени вниз, три круга вокруг дома, сорок качельных скрипов, девяносто две ступени вверх, семнадцать шагов от двери до кровати.

Нет, я не лунатик. Такого диагноза у меня нет. Мне лишнего не надо, у меня своих куча. Просто иногда хочется покататься на качелях – в тишине и пустоте. А ещё интересно было увидеть, как падают звёзды, – тогда отовсюду трубили про метеориты-квадрантиды, которые якобы можно было разглядеть под ковшом Большой Медведицы. Не знаю, может, не туда смотрела, но ни одной звезды я не увидела – ни обычной, ни квадратной.

Небо тёмно-малиновое, с лиловыми полосками. Солнце вот-вот погаснет. Вроде тихо. После девяти точно никого не будет. Потихоньку выберусь и рвану изо всех сил. В темноте никто не увидит, как я смешно переваливаюсь с ноги на ногу и прижимаю локти к рёбрам. Никто не заржёт и не назовёт меня доходягой или хромой клячей. В темноте можно бежать, идти, дышать как хочется, а не как правильно. Думать тоже легче в темноте.

Странно, форточка-дыра есть, а дышать трудно. Как будто весь воздух выдышала. Но так мне и надо. Это наказание. Я должна испытать всё, что чувствовала Софи. Я буду задыхаться, изгибаться, дёргаться, страшно открывать рот, но мне никто не поможет. Все испугаются, сбегут, спрячутся в кладовках, запрутся на засовы. Меня бросят. Оставят умирать в этой духоте и вони. Только, в отличие от Софи, я выживу. Я ж живучая.

«…Он был таким строгим, серьёзным – завотделением всё-таки, – а тут замолчал на секунду, а потом взял тебя за ручку – крохотную такую, как кукольную, – широко улыбнулся и сказал: „Живучая!“ Тогда я поняла, что всё позади. Сразу легче стало. Моментально…» – мама обожает эту историю. Она такая глупая и счастливая, когда её рассказывает, а мне, наоборот, ужасно стыдно – хочется заткнуть уши. Наверное, тогда всё было действительно плохо, если видавший всякое врач удивился, когда безнадёжный младенец выкарабкался.

Всё, больше не могу. Надо выходить. Но как понять, что на Станции никого? Только выйти, по-другому никак, но эта дверь бесшумно не откроется. Скрипит, как моя скрипка. Скрипка… Жалко, конечно, её здесь оставлять, но не сильно. Всё равно собиралась бросить. Мама, само собой, расстроится: «Уль, а где скрипка, телефон, кошелёк? Уль, не молчи, пожалуйста…» А что мне останется делать, кроме как молчать? Врать? Сочиняю я так себе.

Нет, вещи, конечно, Белка поручит вернуть – не оставаться же им тут вечно. Завтра откроют мой шкафчик и… А как откроют? Замок сломают? Или есть второй ключ? Когда выйду, надо свой на видное место положить – лучше на ящик с деньгами. Могу себе представить, как Баша (почему-то мне кажется, что это будет он, а не кто-то другой) устроит дурацкий концерт: «Внимание! Внимание! Убедительно всех прошу отойти на безопасное расстояние! Боюсь, что за этой неприметной ржавой дверцей нас ждёт шокирующий сюрприз».

Но, может, никакого концерта не будет. Вдруг мне только кажется, что все не спускают с меня глаз и не переставая обсуждают, а на самом деле я никому не интересна. Было бы здорово, если это действительно так. Но я же вижу ухмылки и перешёптывания. Я не придумываю. У меня ж фантазии – ноль. «К сожалению, воображение практически полностью отсутствует. Попробуйте другую терапию»: учительница в художке опытная, ерунды не посоветует.

Ладно, допустим, шкафчик откроют без смешных комментариев. Вещи молча выложат на стол, и пока все будут рассматривать скрипку (наконец-то всем станет понятно, что я носила в мешке-чехле от диванного покрывала), Белка пойдёт за моей анкетой, чтобы узнать мамин телефон. Если он задержится, кто-нибудь начнёт дёргать струны и размахивать смычком – сто процентов! Это самое обидное. Вроде бы играть больше не собираюсь, но инструмент жалко.

В документах Белка будет рыться зря. Окажется, что вещи возвращать некому, потому что настоящий мамин номер заканчивается не на пять, а на семь. Так что до мамы точно не дозвонятся. До кого-нибудь другого – может, и получится.

– Наталья Николаевна? Ваша дочь Ульяна убила…

– Простите…

– Я – Илья Белка, руководитель Станции спасения дельфинов. Сообщаю, что сегодня ваша дочь убила дельфина…

– Какая белка?! Чья дочь? У меня детей нет.

– Извините, ошибся…

Белка скривит рот, нахмурится, быстро взлохматит свои рыжие волосы. Потом сто раз сверит набранный номер с номером в анкете – даже попробует позвонить ещё раз, но тут же сбросит. Они одновременно сбросят: он и та испуганная тётенька. А с чего это я