– А всё-таки я умираю. Колдун приходил невидимкой, и рассёк меня изнутри на части, ведь сгорел не он, а его двойник. И вот я достаюсь не тебе, а могиле.
– Погоди, не умирай, – тихо попросил он и достал из тайника между брёвнами в стене два простых медных кольца, нанизанных на верёвку.
– Вот это наши обручальные кольца. Их сделали в Шерше-ля-шейхе, и я хранил их в лютне, а когда сидел в дупле, намотал на руку. Глупо было брать в дупло всю лютню, – хихикнул он нервно, – кто бы тогда поверил, что я утонул. Вот. А что я хотел? Ах да, кольца… Мы должны пожениться. Вот – это твоё. Прости, что не золотое. Ну, то есть не достойное принцессы. – Он надел ей на палец кольцо. Рука была холодной. – А ты должна надеть мне. – Заторопился он. Но она не шелохнулась. – Ну, я сам. – Он надел себе на палец второе кольцо.
– Кэт, а согласна ли ты стать моей женой? – Он уже не ждал ответа, но вдруг она широко открыла глаза и внятно сказала:
– Да, – и еле слышно выдыхнула из себя душу.
– Всё! – сказал себе Одар-Гистрион. – Её душа отлетела на небо, к Единому Неведомому Богу. – Он склонился к ней на грудь и завыл. И тут же завыл показавшийся на пороге распахнутой двери Жадоб. Но через несколько мгновений оба вдруг замолчали. Волк – потому, что очень удивился тому, что рядом с ним оказавшийся человечек совсем его не боится. А Одар потому, что этот человечек с колчаном стрел на поясе обладал способностью притягивать к себе взгляды. Алекс нашарил очки и нацепил их на нос.
– Доброй ночи, Метьер Колобриоль, – сказал он. – Проходи. Я как раз жену собираюсь хоронить.
Глава двадцать четвёртая
Возвращение в Кевалим
В этот раз точно решено было хоронить Кэт в семейном склепе кеволимского замка.
– Она ведь мне теперь жена, имею право, – остаток ночи повторял Алекс, рыдая на плече у друга: «Вот я и нашёл свою Кэт…»
«Как бы он не сошёл с ума от горя, к тому же…»
– Вам не кажется, принц, что всё это уже с нами было?
– Ты хочешь сказать, что мы хороним Кэт второй раз, и не происки ли это Чалтыка? Нет, у неё оспинка на лбу, а у т о г о – не было.
– Я буду вас сопровождать, – сказал Колобриоль.
Рано утром принялись сколачивать гроб. В сарае жалобно скулил Жадоб.
– Это не Жадоб, это Жалоб какой-то, всю ночь скулил, – сказал Метьер.
– Просто он очень любит Мэг. Не знаю, как отнесётся к тому, что она превратилась в Кэт.
Одар уверенно, как опытный плотник, вбивал гвозди. Потом вдруг задумался и приостановился.
– Нет, нет, это она, у неё шрамик на запястье, – мотнул он уверенно головой. – А ты, наверное, голодный, а угостить тебя нечем, я проверил: все недельные запасы подъел Жадоб…
– Ах, он, негодяй! – взревел Метьер. (Из сарая послышался угрожающий рык).
– Тихо, не говори так, – перебил Гистрион, – он хороший, только прожорливый и поскольку сильно страдает, то ест больше, чем обычно.
Метьер окинул глазом силуэт огромного зверя, возникшего на пороге сарая.
– Это не чистый волк, он с кем-то скрещен, – перехватил его взгляд Гистрион.
– С носорогом, наверное, – сказал Метьер и засмеялся. И принялся помогать доколачивать гроб. И потом придирчиво осмотрел его.
– А вы, принц, кое-чему научились за эти годы.
Метьер почему-то называл Гистриона на «вы», и тот не возражал. Может быть, потому, что принц постарел, а Колобриоль, благодаря Виа Чеа, каким был, таким и остался, и теперь получалось, что юноша обращается к пожилому человеку. Сам Гистрион ему «тыкал».
Печальную работу закончили, осталось переправить покойницу в Кевалим.
– Я мигом настреляю русачков на завтрак. Жди. – Метьер убежал, но вдруг вернулся, и сказал, чуть покраснев. – Простите, принц. Разумеется, я хотел сказать: ждиТЕ. Вырвалось, по старой памяти, – и он ушёл, а Гистрион в задумчивости присел у ложа Кэт, стал гладить её руку и говорить какие-то нежности. Потом стал причитать: жалеть и её, и себя, и их не сложившиеся жизни. Как вдруг ему влетела в голову простейшая мысль, что прежде чем укладывать в гроб, тело Кэт надо обмыть, и одеть более-менее как принцессу, и вообще, зафиксировать смерть: нужны лекарь и какая-нибудь умелая старушка. Он написал две записки, вышел, кликнул Жадоба и запряг его в большие сани, попутно на словах объяснив, что всё это нужно для Мэг, и как можно быстрее. После чего опять предался страданиям и банальным думам, что счастья нет, и что жизнь скоротечна. Он и не заметил, что Метьер уже некоторое время стоит и смотрит на него, притулившись к двери, на поясе у него висело два зайца, но не русачка, а белячка – зима же. В ушах у них торчали стрелы, чтоб не попортить мех. Наконец Одар заметил приятеля, тот смотрел на него с нежной грустью.
– Странный вы человек, принц, – сказал Колобриоль. – Вот я. Потерял любимую девушку, причём дважды, и хоть бы что.
– Постой, ты говоришь о Светлине?
– Однажды она уговорила моего лучшего друга убить меня, и он-таки меня убил! – засмеялся Метьер, – а я за это хотел подарил ей скатерть-сластёнку, помнишь? Жаль отобрали на границе. А потом Светлину сожгли вместе с другими артистами живьём. Это сделал Ангор Живодёр.
– И Суок, и Ревтута…
– Даже Закуся с братом Пупсом, он-то вообще не при чём. Хотя циркачи-то какое преступление совершили? И вот, я хочу сказать, что я человек легкомысленный, а ты глубокий… Не поможет ли мне этот глубокомысленный человек почистить зайцев? – закончил он неожиданно. Но посмотрел на сидящего возле покойницы пожилого принца, почти короля, и быстро вышел. И тут же вернулся и упал на колени.
– Ты всю жизнь, всю жизнь искал её, а я… что сделал я?! – и он заплакал. – Простите меня, принц, что я опять называю вас на «ты».
Алекс быстро поднялся и крепко облобызал своего старого молодого друга:
– Отныне всегда говори мне «ты», кроме, конечно, особых, приличествующих этикету случаев.
…Зайцев, зажаренных Метьером, сметелили Метьер и лекарь. У Гистриона не было аппетита, а Жалобу не досталось, кроме косточек, ничего. К ночи из деревни прибыла старушонка, подготовила Кэт в дальний путь. А Колобриоль ещё пару раз ходил за зайцами: «И на дорожку!»
Рано утром следующего дня, Жадоб, или Жалоб, неслышно подошёл, когда они поставили гроб на сани и хотели накрывать крышкой. Волк подошёл и с недоумением стал смотреть на женщину, неподвижно лежащую в ящике. Казалось, он начинает сердиться, последствия могли быть ужасны.
– Понимаешь, Жадоб, Мэг изначально была такой, но злой колдун превратил её… в то, что ты любил, и теперь она снова, она опять… – Алексу казалось, что говорил он складно, но получалось сбивчиво. Волк начал глухо рычать. – Её душа улетела на небо, – говорил Алекс, глядя прямо в страшные зелёные глаза, и наконец ему надоело лебезить перед какой-то зверюгой.
– Она осталась такой же доброй, как была на земле. А внешность… дело не в ней. Короче, волк, ты повезёшь её и нас к её последнему приюту. Если конечно хочешь, – добавил он, сам не зная, для чего.
– Я не потому злюсь, – вдруг тихо сказал волк. – Я злюсь потому, что она лежит в так дурно сколоченном ящике. Э-эх, принц, ничему ты за столько лет не научился!
Метьер на волчьи речи не прореагировал никак, помня поездку на туманный остров. Алекс же упал на попу и сидел некоторое время, открыв рот. Жадоб явно всё понимал, но заговорил в первый раз. И в последний, кстати.
Ехали так. В сани впряжён Жалоб-Жадоб. Вместо возницы Метьер. За ним стоит гроб. У гроба Одар. Лекарь соскочил возле дома. Тут ехать-то было три дня пути. Гистрион специально подыскал избушку поближе к родным местам: мало ли чего! И если б он был сейчас в другом состоянии, то заметил бы, что Колобриоль достаточно хорошо знает путь, и всячески старается это от принца скрыть. Но потерпим, читатель, скоро всё прояснится.
Ехали только днём, потому что ночью избалованный волк привык спать. Он как-то совсем загрустил, и не охотился от уныния. Но ел много, так что Метьеру пришлось кормить троих. (Ох, хороши были стрелы, изготовленные по рисункам самого Робина Гуда, а главное, что Метьер сам научился их мастерить!)
А однажды в пути случилось вот что. Метьер пошёл вглубь леса настрелять к обеду дичи – у него было разрешение охотиться почти на всех землях Середневековья, вот он какой был человек! Жалоб дремал, положив огромные лапа на сани, как бы охраняя гроб, а Гистрион тоже отчалил на охоту, только за хворостом.
И вот, едва Гистрион сделал несколько шагов в сторонку, чтоб поднять кусок рухнувшей берёзы, как услыхал над собою каркающий голос:
– А ты уверр-ен, что в гробу настоящая пр-ринцесса Кэт? Карр-карр!
Он поднял голову и увидел на суку высокого тополя огромного ворона. «Один нос, наверное, килограмма на три!» – подумал Гистрион.
– Уверрен? – снова закаркал ворон. – А вдруг это опять проделки Чалтыка?
Глаза у ворона были, как у человека, возле самого носа, и к тому же косили, видать, от беспрерывного вранья.
