вечера. Впечатления путешествия самые благоприятные, слишком благоприятные, потому что общее положение дел под влиянием этих впечатлений представляется в успокоительном свете, а этот свет усыпляет.
21 августа
Утром в Царском Селе. Совещание у государя, который прочитал написанные им самим краткие заметки, в которых значилось, что прежде всего надлежит восстановить в царстве общественный порядок и уважение к власти, и восстановить это военною диктатурой. Общее согласие, даже со стороны великого князя [Константина Николаевича], который за часа пред тем сказал Платонову, что он на подобную систему согласиться не может и что она противна его убеждениям. Великий князь едет завтра. Сегодня откланивалась государю его свита, всем членам коей великая княгиня [Александра Иосифовна] пред их отъездом из Варшавы отдельно и накрепко наказывала присматривать за ее супругом и не дать ему возможности согласиться на удаление от его поста. Граф Берг под ее влиянием писал к князю Долгорукову, что он без великого князя оставаться не может.
23 августа
В Царском Селе. Всеподданнейший доклад. Государь по поводу моей сцены с великим князем сказал, что «с ним надобно быть снисходительным». Заходил к Горчакову для разговора на тему «cabinet»[136]. Обедал у государя с обоими Адлербергами, Перовским и Ьоёп. Перед обедом был в саду, где видел, как дамы подкарауливают его величество. Графиня Кушелева, Корсакова, Варпаховская е tutti quanti[137].
29 августа
Утром в Царском Селе. Совет министров по вопросу о приготовительных мерах для судебной реформы. Замятнин играл жалкую, Бутков – неприличную роль. Результат совещания – нуль. После совета был в саду вместе с Горчаковым. Тот же tour de lac[138], те же дамы, лодки, офицеры, как скучно, должно быть, это ежедневно.
31 августа
Государь сегодня вечером отплыл в Финляндию. Его сопровождают князь Горчаков, князь Долгоруков, министр двора, военный министр и, кажется, морской министр.
8 сентября
Государь возвратился. Все очень довольны пребыванием в Гельсингфорсе. On а l'air de n'avoir pas tire la morale de la fable[139].
11 сентября
Утром в Царском Селе. Доклад. Простился с его величеством, который сегодня вечером уезжает в Крым. Князь Долгоруков его сопровождает и будет там особенно нужен для противодействия Ореанде31.
27 октября
Мне хочется бежать людей. Я чувствую, что правительственное дело идет ошибочною колеею, идет под знаменем идей, утративших значение и силу, идет не к лучшему, а к кризису, которого исход неизвестен. Но я сам часть этого правительства. На меня ложится доля нравственной ответственности. Я принимаю на себя ношу солидарности с людьми, коих мнений не разделяю, коих пути – не мои пути, коих цели – не мои цели. Для чего же я с ними? Озираюсь, думаю, соображаю – и остаюсь, потому что нет явного признака, чтобы время к уходу наступило, а, напротив того, есть явные указания на то, что я еще должен оставаться.
28 октября
Вчера принялся после обедни за составление проекта преобразования Государственного совета, применяясь к моей давней о том мысли. Не знаю, пойдет ли впрок эта работа, но мне желается ее завершить на всякий случай, а там что Бог даст.
31 октября
Государя задержали отчасти дорога и время года, отчасти переправа у Серпухова. Он может прибыть только завтра утром.
2 ноября
Утром в Царском Селе. Доклад. Государь говорил про мои письма к князю Долгорукову и упрекал меня в том, что я нервозно расстроен, начиная походить на князя Суворова, и в том, что, пользуясь его доверием, я как будто готов отшатнуться. Его благодушная приветливость взяла свое, и я почти ничего не высказал из того многого, что высказать мог. Вечером Комитет финансов по вопросу о прекращении банком размена32.
6 ноября
Размен банком приостановлен. Рейтерн до сего крепился, но делать было нечего. Когда я вчера повторил в заседании, что наш металлический фонд истощается не по-книжному – банкирскими оборотами, а практически нашими absentus[140], никто не противоречил. Я говорю это два года с половиною, и до сих пор все противоречили.
18 ноября
Кончил вечером проект преобразования Государственного совета. Да будет с ним благословение свыше.
7 декабря
Утром работал, потом всеподданнейший доклад. Оставил у государя мою записку по вопросу о земских учреждениях.
13 декабря
Утром всеподданнейший доклад. Государь возвратил мне записку по вопросу о земских учреждениях. Он возвратил ее с сердцем, без пометы, и хотя ничего не сказал мне неприятного, но видно было, что записка ему была неприятна. Он забыл, что говорил в апреле насчет мысли о преобразовании совета, и теперь сказал, что эту мысль с самого начала будто бы отвергнул, одним словом, les Bourbons n'ont rien appris et rien oublie[141]. Я кратко объяснил поводы к представлению записки и затем, не входя в дальнейшие объяснения насчет апрельских и прежних бесед с его величеством, продолжал доклад. Выходя, я посмотрел на икону в его предкабинете, поклонился Казанскому собору на пути домой и дома взглянул на другую икону. Господь Бог да будет мне, бездомному страннику, покровителем и да укажет мне приют. Долго в этом доме я не останусь. Моя роль разыграна. Выждать следует некоторое время, чтобы не подумали, будто я хотел провести его величество и ухожу с досады, что это не удалось. А уходить следует, потому что я, очевидно, чужой в здешней среде и чем далее, тем менее надежды сойтись.
16 декабря
Утром в Государственном совете. В деле земских учреждений большинство решительно склонилось по всем разногласиям на мою сторону.
19 декабря
Утром Государственный совет. Конец дела по земским учреждениям. Сегодня по вопросу об исключении государственных земских повинностей из временного ведения земских учреждений я произнес довольно длинную и, как сам чувствовал, безукоризненную речь. Результат был – не только значительное большинство против меня, но и объявление князем Горчаковым в конце совещания совершенного непонимания дела. Travaillez apres cela à l'Européenne[142].
28 декабря
Утром совещание у государя по вопросу о милютинских проектах для Царства Польского, в особенности по проекту крестьянской реформы. Князь Гагарин, князь Горчаков, князь Долгоруков, граф Панин, Зеленый, Чевкин, Рейтерн, Платонов и я. Печальное впечатление. Государю угодно, чтобы проект, еще не напечатанный, еще нам не сообщенный, был облечен в форму закона, [если] будет можно, [то] к 19 февраля. Проект составлен лицом, не знающим Польши, пробывшим там 6 недель, и будет обсуживаться и обращаться в закон без участия хотя бы единого поляка! Совещания не было; было только чтение доклада Милютина и некоторые разглагольствования о том, что делалось и делается в
