Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

широкий взгляд избавил его от узости «умов эмигрантов и будущих ультра», смотревших на контрреволюцию как на революцию наоборот, в то время как Местр видел контрреволюцию как нечто противоположное революции: в ее внешнем облике «было что-то божественное, то есть нежное и властное, ей благоприятствовала „природа“; она совершилась бы без всяких потрясений, которые Местр ненавидел, она исключала бы любой Белый террор»[1141].

Такой взгляд на природу контрреволюции созвучен надеждам Бердяева на мирное духовное возрождение России и его отношению к эмигрантам, мечтавшим о восстановлении монархии. Эти настроения возникли у него, видимо, еще до эмиграции и, возможно, под влиянием его духовника протоиерея Алексея Мечева, который говорил, «что не следует рассчитывать ни на какие интервенции и военные насилия для свержения большевизма, а исключительно на духовный переворот внутри русского народа»[1142].

Бердяев не считал, что русская революция есть результат деятельности группы людей или партий. Истоки революции он видел в историческом пути России. Приписывать трагедию русской жизни жидомасонскому заговору казалось ему не только примитивным и глупым, но и далеко не оригинальным. Подобного рода конспирология, масштабно развернутая в трехтомном труде Дешана, впервые была сформулирована его предшественником и собратом по ордену Иисуса аббатом О. Баррюэлем. До публикаций Ж. Гойо и Э. Дерменгема считалось, что Местр, поклонник иезуитов, является сторонником теории Баррюэля. При этом доказательства строились на единственной цитате из «Четырех глав о России»:

Что касается Баварского общества[1143], то здесь вообще не может быть ни малейшего сомнения. Его главарь известен, так же как и его преступления, замыслы, сообщники и первые успехи; уставы этой секты были представлены на рассмотрение и опубликованы правительством, переведены на французский, а снова напечатаны аббатом Баррюэлем в его весьма интересной Истории якобинства (VIII, 331).

При этом несколькими страницами выше, также ссылаясь на авторитет Баррюэля, Местр стремится вывести из-под удара франкмасонство:

В этом обществе никогда не было замечено ничего плохого, и весьма примечательно, что аббат Баррюэль в своей Истории якобинства, где он наверняка не пожелал бы щадить никакую опасную секту, засвидетельствовал такое же мнение (VIII, 326).

Местр явно сознательно сглаживает мысль Баррюэля, возлагавшего, правда с оговорками, главную ответственность за революции на масонов, публично провозглашавших революционные лозунги,

чтобы вся Франция известна была об оном для славы Масонов и признала их своими благодетелями, виновниками равенства и свободы всей революции, к произведению которой она дала разительный пример целому свету.

Правда, далее Баррюэль делает оговорку, на которую опирается Местр:

Впрочем, честные Масоны, признаюсь, не могут быть обвиняемы в том, чтоб они хотели произвесть революцию подобную Французской[1144].

Документы, обнаруженные в архиве авторами рецензируемых Бердяевым книг, показали совершенно другое отношение Местра и к масонству, и к книге Баррюэля. Сразу же по ее выходе Местр написал опровержение, в котором резко отвечал на обвинения Баррюэля в адрес масонов:

Никогда умный человек не писал ничего более глупого: все, что автор говорит о Сен-Мартене, такая ложь и клевета, что остается только удивляться. Что касается обвинения в манихействе, то оно настолько смехотворно, что перестает быть клеветническим[1145].

Впрочем, Местр не исключает, что отдельные масоны могли быть революционерами и отдельные ложи могли трансформироваться в политические клубы, но они служили революции уже не как ложи, а как клубы. Более того, не революционный и антирелигиозный дух революции был порождением иллюминизма, а, напротив, порочность иллюминизма стала следствием революционной пропаганды внутри масонства. При этом, как верно заметил Дерменгем, Местр использует слово «иллюминизм» в разных значениях. Когда придает ему пейоративный смысл, он приравнивает его к «нигилизму», отрицающему любой принцип единства[1146]. Тогда иллюминатами у него оказываются янсенисты, отрицающие власть папы, якобинцы, отрицающие власть короля, и иудеи, отрицающие христианство вообще. Символом и одновременно наиболее полным воплощением такого отрицания служит для Местра кальвинизм, влияние которого он видит и в немецком, и во французском Просвещении. Но наряду с «плохим» иллюминизмом существует «хороший», исходящий из идеи единства, – под ним Местр понимает мартинизм как учение, основанное Мартинесом де Паскуалисом и продолженное его последователем Л. К. де Сен-Мартеном. Главное в этом учении – идея единства, с которым для Местра в первую очередь связывается объединение церквей. Франкмасонство и иллюминизм, включающий в себя протестантов, способствует возвращению отпавших конфессий к христианскому единству и через него к католицизму.

Влияние теософии мартинистов, – пишет Дерменгем, – обнаруживается более или менее скрытно на каждой странице «О папе», «Рассуждений о Франции», «Санкт-Петербургских вечеров», «Всеобщего принципа» и восхитительного «Трактата о жертвоприношениях»[1147].

Раздражение Местра вызвало не только невежество Баррюэля в предметах, о которых он пишет, но и то, что его сочинение, быстро завоевавшее популярность в Европе, фактически опровергало идеи «Рассуждений о Франции»: революция изображалась аббатом не как божественная кара, обрушившаяся на Францию, стоявшую во главе христианского мира, а как результат заговора, истоки которого восходят к тамплиерам. Если Баррюэль видел в якобинцах воспитанников масонских лож, то для Местра они были орудием Провидения, не только губившего, но и спасавшего Францию. «Только адский гений Робеспьера», считал Местр, смог противостоять интервентам, стремившимся к расчленению Франции.

В том же 1921 году, когда вышла книга Гойо, Э. Дерменгем опубликовал тексты Местра, связанные с масонством, из которых следовало, что уже в двадцать шесть лет от роду Местр играл видную роль в масонстве. Сначала он был великим оратором ложи «Три Мортиры», затем членом ложи «Искренность». Его связывали отношения с такими видными масонами, как Л. К. де Сен-Мартен и Ж.-Б. Виллермоз. В начале 1780-х годов, когда масонская карьера Местра стремительно шла вверх, в европейском масонстве назрел кризис, вызванный как внутренними разногласиями, так и внешними нападками со стороны иезуитов. Для преодоления кризиса великий мастер шотландской системы Строгого соблюдения герцог Фердинанд Брауншвейг-Люнебургский, шурин короля Фридриха Великого, с целью наведения порядка в масонстве созвал в 1782 году в Вильгельмсбаде съезд шотландских лож. Предварительно все ложи, приглашенные к участию, получили список вопросов, которые планировалось обсудить на съезде. Эти вопросы касались не только конкретных вещей: отношения к оккультным наукам, церемоний и ритуала, но и происхождения, истории, целей и задач масонства. Местр, воспользовавшись случаем, составил собственную записку, адресованную непосредственно герцогу. Впрочем, герцога самого на съезде не было и записку Местра он, скорее всего, не читал. Вплоть до XX века она оставалась неизвестной.

Великую цель масонства Местр видит в создании Науки о Человеке. Эта цель достигается поэтапно, проходя через три степени масонства, каждая из которых имеет свою особую цель. Первая стадия – это благотворительность вообще, изучение этики и политики. Вторая стадия – наставление правительств и объединение церквей: «Ни