разве что в пеленки дела свои большие, маленькие ли сделать. Тогда она уж молчать не станет, как хмыкнет, а потом заревет, с ходу, без разгона и так будет требовательно и громко реветь, что не залежишься — надо вставать… Долго ждать не пришлось.
Пришлось вставать. На столе перевернула ее в сухонькое, смочив теплой водой угол незапачканной пеленки протерла дочку, уделавшуюся от пупка до пальчиков. Затем, прикрыв легким одеялком, склонилась над нею и, не взяв на руки, так и покормила. Она наелась, раскинула руки и так, в вольной позе, и уснула. Я ее подпеленала до пояса и тоже так, в вольной позе, и в люльку уложила. Замочила в тазу замаранные пеленки, поставила в сторону, чтоб утром не запнуться, и снова легла, опять как бы навытяжку, замерла и стала ждать рассвета, ждать утра. А оно медлило отчего-то, не наступало, и я уж забеспокоилась, что усну в последний момент, когда вставать надо будет. А пока прямо как у поэта Полторацкого, переведенного с какого-то языка:
Парень с девушкой об заклад побились,
Что в одной постели на ночь лягут,
Но друг друга тронуть не посмеют.
Если только он ее коснется —
Пропадет конь пятисотрублевый,
А коли она его затронет —
Пропадет бесценное монисто.
Вот легли они в одной постели.
Парень спит спокойно, как ягненок,
А она, как рыбонька, трепещет
И, не выдержав, ему тихонько молвит
Повернись ко мне, мой драгоценный,
Проиграла я свое монисто,
Так проигрывай коня смелее!..
Так и мы… Только мы не бились об заклад не дотронуться друг до друга, и проигрывать нам было уже нечего, даже наоборот… Я пораньше поднялась, привела себя в порядок, наложила полешков в «экономку», соль, масло, хлеб и заварку — все на столе оставила, а кастрюлю с припаянным дном в артели «Металлист» поставила на «экономку» сверху, чтоб прямо над огнем. Витя лежал, отвернувшись к стене, спал не спал — не знаю, а Иринка заворочалась, запыхтела сердито, значит, мокрая, значит, есть захотела. Взяла ее осторожно из люльки и, чтоб не расплакалась, не разбудила бы папку, на колени клеенку раскинула, дочку взяла вместе с сухой пеленкой и стала кормить. Она то потягивается — ручки-то на воле, то схватит грудь и ну тянуть-глотать молочко. В такие минуты я не раз думала, вот и сейчас тоже: какое это ни с чем не сравнимое чувство, когда ребенок сосет грудь! Этого не передать! Это надо пережить, переживать и чувствовать всякий раз. Это слияние двух кровно родных людей, таких нужных друг другу в тот момент, таких самых-самых.
— Ну, вот и все! — шепотом заговорила я с дочкой. — Теперь потерпи, пока приду на обед, и снова все будет хорошо. Не капризничай. Пеленки не мочи одну за другой — кто ж тебе перевернет, кто тебе поможет? Скоро папа встанет, позабавится с тобой, потом бабушка придет — попроведать, потом, может, папа и «дупло» перенесет сюда, как обогреет, устроит его на доску к забору, чтоб не шатнулось, и ты будешь сидеть в нем, поглядывать на травку, на небо, на птичек, а поездов, проходящих мимо, не бойся — они к тебе не подвернут, у них своя дорога… Ну, давай, поваляйся еще в своей зыбке или поспи. Я ведь недолго, а ты не одна…
— Ты уходишь? — поднял голову Витя. — Так и не поспала?
— Ничего. Не первый раз. Отосплюсь еще. Я тут, что можно, приготовила, позавтракай, а с Иринкой — сам не справишься, к маме унеси. Ну, я пошла. Я скоро…
На работе был день не очень чтоб загружен: перебирала папки, подшивала, что новое, хотела пройтись по ближним цехам, да Нина Ефимовна сказала, лучше это сделать в конце месяца, чтоб и остатки снять, и ревизии к тому времени проведут… Спросила, как дочка растет? С кем ее оставила? Я сказала, что вчера приехал Витя, может, управится, а нет, так… С местами, я узнавала, в яслях плохо и попросила: нельзя ли получить, сколько мне там причитается? Она узнала, сказала, что после обеда — много не обещают, немного дадут. А вообще, тебе, наверное, надо бы недельки две взять еще или в счет будущего отпуска, по графику он тебе полагается на сентябрь — осталось всего ничего, мол можно оформлять и сейчас, если не решила оставить его на более позднее, более нужное время. Ты сегодня, мол подумай, решите вместе с Виктором, как лучше, а завтра или получишь какой-то остаток, не знаю, сколько там, или напишешь заявление на очередной отпуск. «Да-а! — спохватилась она. — Я же все собиралась к тебе забежать, принести кое-что, да вот не собралась — мама в деревне очень заболела, и я часто вынуждена ездить туда. А это вот вам с Иринкой! Буду рада, если все окажется кстати! Ну, забирай все свои документы и в стол — никто не тронет, никуда ничего не денется. Может, — спросила, — заказать тебе платье из шерстянки, такая славная, голубая — недавно получили, и недорогая — наши все заказали, и халат из штапеля — тоже расцветка славная. Зайди в цех, снимут мерку — оформляй заказ. И еще чего-то я хотела?.. Материал выписывают неохотно — доход же только с готовой продукции», — усмехнулась, мол подумай, завтра скажешь, что и как. На прощанье даже чмокнула в щеку и пригрозила в шутку, мол, все равно приду, хочешь не хочешь.
Вдруг меня позвали к телефону. Нина округлила свои чернущие глаза, мол кто и знать мог, что ты здесь?! Звонила Полинка, поздоровалась и предупредила, что будет говорить кратко, о главном, чтоб ты имени, ничего не говорила, а только «да» и «нет». Виктор переживает очень, о том, как ты его встретишь. Мол, если бы на белом коне — то и разговор, и обстоятельства другие, но если Мария хоть словом, хоть намеком начнет меня попрекать, мол, такой-сякой, оставил-бросил, и вообще, — тут же повернется, и уж более она меня никогда не увидит!..
— Спасибо! Хорошо! Всего доброго! — успела я сказать, и Полинка тут же положила трубку. «Вон, оказывается, в чем дело! Вон отчего все! Да Господи!.. Да разве б я могла?..» Вдосталь наплакавшись в поповском — поп с попадьей когда-то жили в углублении улицы — тупике, так сказать, потому что переулочек, прибранный, неширокий с обеих сторон, за палисадниками зеленые развесистые кусты — я, задрав голову
