к солнцу как бы, поспешила домой.
Сенки не заперты — может, мама зашла или папа, может, Витя ушел? В избу дверь тоже открыта, прямо распахнута. Заглянула за шторку, как бы из кухни в комнату, и вижу, как Витя смешно и с нежной осторожностью возжается с малюсенькой дочуркой…
— Ну, как вы тут? — с улыбкой спросила я и с ходу к умывальнику — мыть руки. Вымыла, сама умылась, переоделась в халат и туда, к ним, где двое, там и третий… Поцеловала Витю, кивнула закхекавшей Иринке, спохватилась, вернулась за гостинцами, положила на стул и еще раз, уже крепче, поцеловала Витю. — Я так рада, как дура!..
— Почему «как»! Ты и есть дура!
Я растерялась и почувствовала, как обида подкатила уж к самому горлу, прислонилась к косяку — что еще мне мой милый муж скажет?
— Да потому, что тебе бы бить меня надо, гнать в три шеи, в глаза бесстыжие наплевать, а ты — рада…
— Витенька, да что с тобой? Успокойся и расскажи, раз не терпится сдержаться или… — едва слезы сдерживаю, на ребенка посматриваю, а она уж ножонками сучит, ждет, когда на руки возьмут, когда кормить будут. Расстегиваю пуговки, изготавливаюсь и к тому, что сейчас доченька есть будет, а еще больше — чем же и за что меня Витя еще побольнее ударит…
— Ты пока кормишь, я в ограде посижу, подумаю, на природу полюбуюсь, я недолго, пока кормишь…
Я взвыла по-бабьи горько и тут же уняла себя — мне же дитя кормить… чтоб спокойненькая росла, значит, и самой… Положила Иринку на широкую постель, распеленала, погладила, поцеловала и в ручки, и в ножки, она ручонками за волосы мои ловится. Когда отдохнула от свивальника, попотягивалась, я ее уж и на животик ненадолго положила — головку держит хорошо, крепенькая растет, слава Богу, завернула в легкую пеленку, клеенку на колени подложила — и мы принялись за дело.
Скоро пришел Витя, спросил, как дела? Сказала, что поела, вот понежится еще маленько, может, срыгнет — жадно ела, едва успевала сглатывать молочко, — тогда и запеленаем, чтоб молочко все на пользу пошло, в кровушку впиталось, после можно и в седуху.
— В какую еще седуху? — изумился Витя.
— В «дупло» специальное — в нем ей хорошо: и посидит, и привстанет, и все, и всех ей видно, и ее тоже все видят — на народе веселее. На, положи ее пока в люльку, а я за седухой схожу. — И оставила дочку с отцом.
Она лежит, пустышку то бросит, то ищет, папа ее покачивает и, слышу, тихонько напевает: «Солнце скрылось за рекою, затуманились речные перекаты, а дорогою степною, шли с войны домой советские солдаты…» Песня вроде вовсе не подходящая, а девочка под ту песню засыпать уж начала.
— Маша!.. Ты слушай, смотри мне прямо в глаза и отвечай, что и как? Но чтоб безо всяких обиняков, напрямую, как было, так и скажи…
Я поспешно села за стол, напротив Вши, жду, жду, как приговора, Потому что самой мне оправдываться не в чем, и я скажу обо всем, как на духу.
— Маша! Ты действительно меня ждала? — Помолчал. — Ты действительно верила, что я приеду? — Покусал губы, швыркнул носом. — Ты действительно меня любишь? Не возненавидела?.. Чего молчишь?
— Жду, чего спросишь еще?
— Я все спросил! Главное! И я, когда ехал, то твердо для себя решил: если ты меня упрекать начнешь, унижать, может, и прогонять… Уеду. Ни на минуту более не останусь… Если б я вернулся, как говорится, на белом коне — тогда и надобности в разговоре не было бы. А сейчас мне очень важно знать, как ты ко мне относишься? Или, презирая, прощаешь, снисходительность проявляешь… А мне все-все надо знать. Сегодня же. Сейчас.
— Витенька! Раз ты вернулся ко мне, к нам, значит, мы нужны друг другу. Значит, очень нужны. И люблю я тебя еще больше… Это все, что я хочу и могу тебе сказать.
Витя какое-то время, не знаю, сколько, окаменело сидел за столом, ничего не говорил, ничего больше не спрашивал. Затем тяжело поднялся, обошел стол, остановился передо мной, покачался легонько и со всхлипом сказал:
— Спасибо! Спасибо тебе, родная моя, многотерпеливая моя жена! — Опустился на колени, положил голову мне на фартук и, легонько ее покатывая, со всхлипом все повторял: — Спасибо! Я этого не забуду… Я верю. Спасибо за дочку, спасибо за терпение, спасибо за любовь твою, такую самоотверженную!.. Спасибо…
* * *
Папа очень обрадовался приезду Вити. На другой день вечером, после того, как мы немного очнулись от нашего нелегкого, но, как оказалось, неизбежного с Витей объяснения, папа негромко постучал в дверь, вошел, заулыбался, оглаживая усы, подался к Вите, чтоб поздороваться, может, и обняться, почти следом зашел и Азарий:
— А-а, вот вы где! Ты чего же, Виктор, приехал и глаз не кажешь? Шурин я тебе или нет?! — Чуть оттеснив папу, пожал Вите руку, обнял, отстранил от себя, снова крепко обнял, папу зачем-то по плечу похлопал, как дружка, увидел меня и тут же: — Я тебе чего говорил, помнишь. Помнишь, чего я тебе говорил, Маша? Говорил, что Виктор скоро приедет. Говорил? — Потряс меня за плечи, обнял накоротке. — Вот и замечательно! Ну, замечательно, ничего не скажешь! Маша, а у тебя пропитанье на такой случай какое есть или… или мне к Софье — туда-сюда, обратно?.. Давайте так, — начал распоряжаться брат. — Ты, Маша, ставь варить картошку. Я к Курковым наведаюсь насчет десяточка яиц, может, и огурчиков. У меня вот мерзавчик есть, лук зеленый на гряде — овощь хорошая! Может, чего у мамы найдется? Нет, надо к Соньке — у нее наверняка найдется… — и исчез.
Витя наколол помельче полешек в «буржуйку», начал картошку чистить, а она свеженькая, и чистить-то одно удовольствие. Папа сказал, чти луку нащиплет да матери скажет, чтоб пораньше с коровой управилась да с нами тоже посидела. «До Клавы с Ваней далеко, до Сергея и того дальше, — с горькой улыбкой молвил папа. Ну да не в последний раз». Тесть с зятем разговаривают да на кухне хлопочут, я за занавеской с ребенком занимаюсь: распеленала, сухонькое подложила, подтыкала с боков и оставила поваляться на кровати, накинув старенькую пеленку. Слышу, Толик забежал, громко, с порога заявил, что они с бабушкой корову встретили, сейчас ее доить будут, а она будет мычать и хвостом махать… «А где маленькая девочка?» — спросил и тут же в комнату, но я его перехватила, велела принести
