чтобы трудно было уйти, и настолько жестокого произвола и самоослепления, чтобы нельзя было оставаться!
29 ноября
Не поехал в Государственный совет. Но с 2 до 7 [часов] сидел в предуказанном нам в Царском Селе совещании по западным делам. Тот же состав под председательством князя Гагарина, minus обер-прокурор Синода. Пятичасовая борьба – о чем! О том, чтобы не дозволять возвращения в Западный край всем высланным оттуда административным порядком лицам и чтобы найти средство выгнать оттуда тысяч 6, 7 или 10 польских помещиков! Не говорю о безрассудности предприятия, мне нестерпимо то хладнокровие, с которым они тасуют людей, верования, правила, как карты, которые можно изорвать и бросить под стол по произволу. Я бы десяти собак не выгнал. Они думают выгнать 10 тыс. семейств. Можно убить бешеную собаку, но если не убивать, то следует признать небешеной и накормить. Его величество призван управлять своими подданными и пещись о них, а не предпринимать водворение Калуги в Киеве и Вологды в Вильно[177] подобными элементарными насилиями. Результат совещания – разногласия. Князь Долгоруков, граф Панин, Рейтерн и по одному вопросу князь Гагарин подали голоса со мною. Вернулся домой с тем же чувством ожесточенного отчаяния, с которым заседал в четверг в Царском Селе. Пора! Да совершаются без меня печальные и кровавые судьбы, которые, как тучи, нависли над Россией.
3 декабря
Утром в Царском Селе. За неделю пред сим я ехал туда с А. Н. Мальцевой. Дорогой, говоря о Женеве, где она жила долго, я полушутя осведомился об этом городе и присовокупил, что сам думаю скоро туда перебраться. Потом более серьезным тоном продолжал говорить о настоящем положении дел и о том, как невыносимо тяжело не встречать более в кругу правительства, за исключением одного государя, ни одного справедливого, кроткого или благородного чувства. Упоминаю об этом потому, что, по-видимому, она передала нечто из этого разговора императрице, а императрица – государю.
Таким образом, его величество был в некоторой мере предварен насчет предстоявшего с моей стороны объяснения. Впрочем, о моей решимости объясниться именно в этот раз я не говорил решительно никому ни из домашних, ни из товарищей.
Государь назначил мне доклад вместо 12-го часа в 1-м, т. е. после завтрака, что уже означало или могло означать предусмотрение продолжительности. Когда я вошел и он поздоровался, был во всем оттенок менее спокойно ласковый, чем обычно. Это означало присутствие посторонней мысли. Затем он начал с вопроса, почему так многие на меня нападают и даже в Москве так многие против меня ожесточены. Эти сведения были заимствованы из частных рассказов, толков и писем. Государь указал на два или три примера. Я спокойно отвечал, что толки и пр. происходят от тех, кому я мешаю, и в свою очередь объяснил один из указанных примеров. Затем я перешел к докладу. Быть может, государь имел в виду вызвать объяснение сразу или некоторым образом наступательный оборот предпочитал оборонительному. Как бы то ни было, я пошел своей дорогой. В течение доклада государь заговорил о Западном вопросе и снова упомянул о взгляде генерала Кауфмана и западных губернаторов. Я опять уклонился от прямого изложения моего взгляда и продолжал доклад. После последней бумаги я встал и сказал, что имею в заключение принести просьбу и прошу его величество принять оную благосклонно. Государь прервал меня словами: «Прежде всего не угодно ли тебе сесть». Явно было, что он знал или догадывался. Я занял свое прежнее место и, продолжая свою речь без других оговорок, прямо просил увольнения от должности, основываясь на том, что у меня руки обломались, что я не имею лично того значения и влияния, которые должны при нынешних обстоятельствах принадлежать министру внутренних дел, что, следовательно, я далее могу быть только вредным, а не полезным в этом звании.
Продолжая объяснение с некоторым жаром, я высказал государю, что я сознательно претерпел множество не заслуженных мною уничижений, что я очень хорошо знаю толки о моем недостатке энергии и стойкости и легко объясняю себе эти толки незнанием обстоятельств и предположением, что, не имея состояния, я дорожил своим местом, что, несмотря на то, я неуклонно держался избранного мною пути, и в настоящий день засвидетельствую мою стойкость; что я ни на волос не подался бы ни в одну сторону, ни в другую при всех усилиях тех, которые меня затрудняли и мне мешали; но что я должен был исполнять его волю, что под напором этой воли моя воля сгибалась и перегибалась, как пружина, пока не надломилась, что мои мнения не менялись и не гнулись, что все записки его величеству, представленные при стольких случаях, с Ливадии 1861 г. по недавно представленную записку о письме генерала Безака, о том свидетельствуют, и все одного цвета, что я без малого пять лет не знал ни минуты отдыха или покоя, всегда был наготове, невзирая на частное горе, от которого сердце нередко обливалось кровью, что с этим израненным и перераненным сердцем я всегда был в распоряжении князя Долгорукова для справок и т. п., что я сознательно был, так сказать, чиновником особых поручений князя Долгорукова, который неоднократно и не замечая того оскорблял во мне чувство благородной гордости, что я ему не говорил этого, но скажу теперь, что пока близорукие судьи и ценители воображали, что я ищу в князе Долгорукове поддержку пред его величеством, я искал в нем только союзника, потому что в нем одном видел или думал видеть человека и преданного государю, и любящего Россию цельно, а не по частям; что мои старания были, однако же, напрасны и что теперь, прося увольнения от должности, я не оставляю после себя ни одного сожаления об отношениях к его величеству, почти ни одной привязанности и, что еще хуже, почти ни одного чувства уважения; что я знаю, что его величество мне доверяет, но что это доверие ко мне лично, а не доверие к министру; что я знаю также, что я это личное доверие заслуживаю, что я его величество не продам, не выдам, не воспользуюсь ускользнувшим от него словом или почерком карандаша; что я не фехтую его резолюциями; что я никому не сообщал самой для меня драгоценной из них, на записке от 7 августа 1864 г. (именно по западному же вопросу), чтобы не обнаружить некоторой непоследовательности во взглядах его величества; но что при всем том далее так идти дело не может; что в наше время нужно правительство твердое; что массы чувствуют, что оно теперь может быть крутым,
