class="p1">Ваше слово, о народы слова, это – свободная и вселенская теократия, истинная солидарность всех наций и всех классов, христианство, осуществленное в общественной жизни, политика, ставшая христианской; это – свобода для всех угнетенных, покровительство для всех слабых; это – социальная справедливость и добрый христианский мир. Открой же им, ключарь Христов, и пусть врата истории будут для них и для всего мира вратами Царства Божия[1167].
Роднило Соловьева и Местра также и то, что их идеи не находили поддержки у официальной церкви[1168].
В отличие от Достоевского и Соловьева, которые не осознавали близость своих идей к идеям Местра, закрытого от них его репутацией реакционного католика, Бердяев видел в Местре мыслителя, значительно опередившего свое время и стоящего, как и он сам, вне партий и течений. Как и Местр, Бердяев в Средних веках видел начало незавершенного пути к теократии, хотя его трактовка Средневековья значительно отличалась от трактовки Местра. Новое средневековье Бердяев противопоставляет старому средневековью как элементы триады, соответствующие тезису и синтезу, где антитезисом выступает Новое время, начавшееся в эпоху Ренессанса и заканчивающееся в современную Бердяеву эпоху мировой войны и русской революции. Вопреки устоявшейся «гуманистической точке зрения» на Средневековье как неблагоприятное время для развития человека, Бердяев настаивает, что именно Средние века стали временем «выковывания и укрепления человеческой личности»[1169]. Символическим выражением этого процесса служат фигуры монаха и рыцаря, «без которых человеческая личность никогда бы не могла подняться на должную высоту»[1170]. Близкие символы, персонифицирующие монаха в папе римском, а рыцаря в Карле Великом, имеются и у Местра. Но если Местр идеализирует Средневековье и весь дальнейший исторический путь представляет как социальную деградацию, начавшуюся с Реформации, то Бердяев подходит к проблеме диалектично. Развитие личности на Западе столкнулось с принудительным характером католической церкви, и это «внутреннее противоречие» помешало осуществлению главной цели – наступлению Царства Божия: «Средневековье должно было прийти к этому краху. Теократия не осуществилась и не могла осуществиться принудительно»[1171].
Величайшим достижением Средневековья стал христианский Ренессанс в лице Франциска Ассизского и Данте:
Это был величайший духовный опыт, после которого выяснилось, что человечество не могло идти тем путем, который был предуказан всем христианским сознанием[1172].
Христианский гуманизм Раннего Ренессанса обернулся антихристианским гуманизмом Позднего Ренессанса. Самоутверждение ренессансного человека стало началом самоистребления, вылившегося в конце XVIII века во Французскую революцию:
Революция не удалась, и весь XIX век есть обнаружение этой неудачи французской революции и раскрытие духовной реакции, которая возникла в начале XIX века и идет до нашего времени, обнаруживая существо и смысл этой неудачи[1173].
Во главу этой духовной реакции Бердяев помещает Местра. С точки зрения Бердяева, Местр – реакционер, устремленный в будущее, которое Бердяев определяет как новое средневековье. Новое средневековье, по Бердяеву, – это синтез Средневековья, которое представляло собой, говоря словами А. C. Хомякова, «единство без свободы», и Ренессанса, представлявшего собой «свободу без единства». Новое средневековье рисуется Бердяеву в эсхатологических тонах как «конец гуманизма, индивидуализма, формального либерализма культуры Нового времени и начало новой коллективной религиозной эпохи»[1174].
Кантовское противопоставление гетерономии и автономии, в котором В. Соловьев видел «один из величайших успехов человеческого ума»[1175], Бердяев превращает в триаду, добавляя теономию. Таким образом, гетерономной связи человека и церкви в Средние века, с одной стороны, и автономией от церкви человека Нового времени, с другой, мыслитель противопоставляет теономию нового средневековья, относя себя к его провозвестникам: «Я уже средневековый человек, а не человек новой истории. Я ищу не автономии от религии, я ищу свободы в религии»[1176].
Концепция Дерменгема и введенные им в научный оборот тексты Местра, касающиеся его участия в масонских ложах, для Бердяева были важны в двояком отношении.
Во-первых, обнаружился ряд точек пересечения – метафизических и гносеологических – взглядов обоих философов. Оба они враждебно относились к монизму и противопоставляли ему дуализм духа и материи. Оба внимательно изучали мистику и оккультные науки. Правда, если для Бердяева в этой области главным ориентиром был Я. Бёме, то Местр ориентировался на Сен-Мартена. Символизм эзотерических учений масонов и Сен-Мартена в становлении взглядов Местра сыграл примерно такую же роль, как творчество русских символистов-мистиков (Вяч. Иванова и А. Белого) в становлении взглядов Бердяева. В гносеологической сфере оба философа утверждали примат интуиции над разумом. Никто из них не построил законченной философской системы. Местр, как и Бердяев, мог сказать о себе: «Я мыслю и пишу афористически и стараюсь находить формулировки для своих интуиций»[1177].
Но главное, что их сближало, – это эсхатологическая историософия. Конечно же, не случайно Бердяев в начале своего «Смысла истории» назвал имя Местра как своего предшественника наряду с пророком Даниилом и Блаженным Августином. В 1923 году в Берлине Бердяев писал «Новое средневековье», и в августе того же года вышла книга Дерменгема «Жозеф де Местр мистик», в которой подробно анализируется отношение Местра к Средним векам и излагается его философия истории, обнаруживающая ряд совпадений с историософией Бердяева.
Во-вторых, книга Дерменгема, в которой впервые подробно освещается масонство Местра и его отношение к нему, стала для Бердяева теоретической опорой в полемике, развернувшейся в эмигрантских кругах вокруг роли масонов в русской революции. Внутри широкого идеологического спектра русской эмиграции 1920-х годов, на одном полюсе которого располагалась «Смена вех», а на противоположном – непримиримые националисты, верящие в успех вооруженной интервенции, циркулировали мифы о масонских заговорах, в которых обвинялись пассажиры «философского парохода», якобы отправленного на Запад большевиками для разложения русской эмиграции. Бердяеву, в частности, отводилась ведущая роль в этом «масонском заговоре». Изложенная в книге Дерменгема полемика Местра с аббатом Баррюэлем, возлагавшим на масонов ответственность за Французскую революцию, стала для Бердяева хорошим опытом отражения подобных обвинений. Иезуит Баррюэль не был и не мог быть идейным врагом Местра, учившегося у иезуитов и всегда симпатизировавшего им. Но Баррюэль, как показал Местр, был некомпетентен в теории и практике масонов, и Местр, со свойственной ему иронией и умением доводить высказывания противника до абсурда, убедительно опроверг конспирологические построения аббата. Бердяев увидел в этом параллель к современным ему событиям и, отметив типологическое сходство, указал на значительное падение интеллектуального уровня современных ему борцов с масонским заговором.
Видимо, еще до знакомства с работами Дерменгема Бердяев увидел в Местре не консерватора, смотрящего назад, а глубокого критика революции, подготовившего дальнейшее движение религиозной мысли XIX века и сохранившего свою актуальность в XX веке.
Список сокращений
ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации. Москва
ОР РГБ – Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Москва
ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. Санкт-Петербург
РГИА – Российский государственный исторический архив. Санкт-Петербург
РО ИРЛИ
![Я дрался в Новороссии! [сборник] - Федор Дмитриевич Березин](/uploads/posts/books/426466/426466.jpg)
