к натурализму языческих народных религий. Предохраняет от этого некоторый стыд, когда я замечаю, что естественное помогает мне успешнее, чем моя вера. Тогда я говорю: уж лучше я буду самым последним грешником, чем богохульствовать, потому что спасение естественными путями — хула на Духа Святого, которая не прощается ни в этом, ни в будущем веке. Спасает один только Бог, спасает верой в Него, а не в естественный порядок и правила.
Это первое, что я хотел сказать. Это абсолютно ясно, и абсолютно противоречиво, и абсолютно истинно, потому что Слово стало плотью.
Второе. Я не могу жить на земле ни в каком порядке, потому что и беспорядок — некоторый порядок. Я не могу быть ни при каком деле: и безделие — некоторое дело. И всё же: я стремлюсь быть не при деле. Но стремление быть не при деле — дело? Я стремлюсь достигнуть Христа, как и Он достиг меня, — вот что значит быть не при деле. Но это не значит не быть при деле, то есть в праздности и безделии. Апостол Павел и не будучи при деле был при деле. Один только Христос полностью был не при деле: лисицы имеют норы и птицы небесные гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову. Не иметь, где приклонить голову, — это и есть быть не при деле. Но монах имеет где приклонить голову — не келья, не пустыня, а его правила монашеской жизни, порядок жизни. Не жизнь его смущает меня, а правила жизни, вынужденные правила, порядок, хотя бы и свободно выбранные, ино всё же выбранные. Что же делать? Ни правил, ни предписаний я не даю и не знаю. Всякое предписание, правило, всякий ответ создает и уже есть естественный порядок, само желание получить какой-либо ответ — от желания найти, где приклонить голову. Ответ — Благая весть, Сам Христос, без всяких правил. Как увидеть его? Я увидел его, то есть ответ, и Его — Христа в самом вопросе, в котором вопрос и ответ — одно и то же. И тогда я уже действительно не имею где приклонить голову, я уже есть не при деле. И это — третье: атональность жизни и серия ее — вопрос: что мне делать? И ответа нет — не в поверхностном скептически-нигилистическом смысле, а в ноуменальном: вопрос и есть ответ. Сам Бог говорит мне неизреченными словами. Тогда я молчу.
10 июня. Слово стало плотью. Тогда и возник последний соблазн: Само Слово стало соблазном. Этот соблазн двойной.
Стремясь к какому-либо порядку жизни, хотя бы самому религиозному, суровому и аскетическому, монашескому, я остаюсь в естественном порядке и имею еще где приклонить голову. — Это первый соблазн.
Второй. Избегая всякого порядка, чтобы быть не при деле и не иметь где приклонить голову, я могу впасть в праздность и не быть не при деле, а только не быть при деле, то есть впадаю в праздность, малодушие, похоть очей и уныние или в мечтательность, бесовское парение мысли и смирение паче гордости.
В обоих случаях я теряю Божественную атональность жизни: в первом случае — непосредственно вводя какую-либо человеческую тональность. Во втором — отказываясь от всякой человеческой серии, вводящей порядок в атональность жизни, я могу впасть в импрессионистический беспорядок, который тоже есть порядок, то есть человеческий порядок. Я дважды подчеркнул слово могу. Могу, как возможность, уже есть естественный порядок, то есть когда могу, то уже и пал. И в то же время это могу есть состояние некоторого неустойчивого равновесия, равновесия с небольшой погрешностью — между небом и землей. Дух дышит, где хочет, и голос Его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит (Ин. 3:8). Но нельзя дать совет или императив: прислушивайся к Его голосу, — это может привести к квиетизму. Просто слушай Его голос. Но это не императив. А когда не слышу? Мучайся, мучай себя.
Мучить себя — это и значит: искать, просить, стучать. И всё равно не я ищу, прошу и стучу, а Он ищет, просит и стучит за меня. И в Апокалипсисе: Се, стою у двери и стучу. Правда, дальше сказано: кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему. Но и дверь-то отворить я сам не могу, сколько бы ни хотел. Я сам боюсь и именно не хочу отворить дверь Ему. Вернее: и хочу и не хочу; и не могу и могу. Когда могу — именно не могу, могу — потенциальность, возможность, естественность. Именно в невозможности, когда уже всего лишился и ничего не могу, через невозможность и через не могу отворяю.
Все религии учили, как надо и как можно спастись. Только Христос сказал: невозможно спастись. И только через невозможность совершается невозможное.
11 июня. Дух дышет, где хочет… — Когда я слышу Его голос, я пишу. Надо слышать и не писать, писание — уже при деле. Вот этим и притягивает монашество. Они годами слушали и не писали и только иногда, когда уже научались всегда слышать Его голос, — писали. Но у очень многих (даже у И. Лествичника или Ефрема Сирина), даже у Исаака Сирианина есть много совсем не Евангельского. Потом — их правила, это уже при деле.
Быть не при деле, не иметь где приклонить голову, оставить пустоты и щели, куда войдет Бог. Но всю жизнь сделать одной этой щелью, пустотой? Но апостол Павел говорит, что только в конце, когда будет побежден последний враг — смерть, только тогда будет Бог всё во всём. А до этого мечты о пустоте — буддийский нигилизм или античный абстрактный интеллектуализм.
То, что я записал недавно о игнавии, неверно, это уже абстрагирование. В игнавии именно было желание быть при деле, но при главном деле, и от этого невозможность быть при всяком другом деле. Но еще не было сознания того, что главное дело — быть не при деле. Может, Д. И. уже сознал это, когда желал зажечь беду вокруг себя. Это уже быть не при деле, не иметь где приклонить голову.
12 июня. Жизнь — откровение некоторой тайны в ее сокровении, и сокровение ее в откровении. Прообраз — вочеловечение Бога. Если сокровение намеренное, то игра: быть при деле. Если не намеренное, то ноуменальное бесстыдство перед Богом: быть не при деле, не иметь где приклонить голову. Правила монашеской жизни тоже игра, я не унижаю этим монашеской жизни, серьезная ноуменальная игра — чудо, подобное творению мира. Дети хорошо понимают это: они играют вполне
