большую ответственность на мужчину, тогда уже на нем большее, хотя и вторичное, проклятие и он, защищаясь от агрессии жизни, ищет утешения уже не у Бога, а в самой ответственности, тогда и у женщины — скрытый инфантилизм и комплекс Эдипа, поэтому грех, и всё же неизбежный, — тогда невольно склоняется ко второй сублимации, и так возникает душевность, иногда красивая, поэтическая, по-человечески, может, даже очень возвышенная и благородная, а, по-Божески, всё же греховная. Я ничего не утверждаю, только спрашиваю, помимо того имею некоторое уважение к человеческой слабости, если она не агрессивная и не наглая. Эта двойная сублимация, может быть, и неизбежна, и если она 1) не вредит третьему лицу, 2) не доходит до своего саморазоблачения и 3) не слишком поэтизируется, как у Сузо в его отношениях к Екатерине, если нет этих трех крайностей, то отсутствие этой двойной сублимации может стать еще большим грехом, чем она сама: гордыней, брезгливостью к телу и в конце концов брезгливостью к своему ближнему, тогда уже не ненавистью к себе, а брезгливым безразличием к своей судьбе и к себе самому, тогда унынием. Но и этого я не утверждаю и не возвожу в общий закон, я нахожу только некоторые тенденции жизни и, что касается меня самого, — боюсь этих двух сублимаций.
Еще что было этой ночью: Бог освобождает от обеих сублимаций и создает какое-то ясное сознание моего страдания, моей страдательности и защиты, сокровенности, Verborgenheit [нем.], в полной жизненной беззащитности и Unverborgenheit [нем.], когда уже никто и ничто не страшно и не нужно, как это и было весь сегодняшний день — непрерывная молитва.
10 июля. Я уважаю человеческую слабость, слабость грешника, но я не уважаю своей человеческой слабости, я стыжусь ее и ненавижу. И всё же уважаю чистую человеческую слабость. К самому греху отношение двойное, амбивалентное: смрад материи греха и диалектическая противоречивость его формы, то есть эйдоса греха в вине без вины. Ведь первородный грех — это несоответствие меня как сотворенного, и значит, невинного Божественному дару мне абсолютной ответственности и свободы, ставшей моей виной без вины, поэтому благословение стало проклятием. Противоречивость формы греха противоречит и прерывает непрерывную молитву: я снова падаю на землю, в грех. И так до конца моих дней, пока увижу «не через тусклое стекло, а лицом к лицу». Сама непрерывная молитва — Божественная атональность жизни. Но частные преобразования необходимо прерываются инвариантными («Разговоры вестников»), только так повышается степень частного преобразования. Тогда спрашиваю: что мне делать? — спрашиваю, когда нет непрерывной молитвы. И если в самом вопросе слышу ответ, уже не мой, Бога, то это снова непрерывная молитва, но степень ее выше степени первой молитвы. И уже вижу Божественную серию моей атональной жизни.
Уважение к скромной, а не агрессивной человеческой слабости. В этой скромности, простоте человеческой слабости, в самой слабости и беззащитности уже начало покаяния. Христос предпочитал грешников праведникам, не имеющим нужды в покаянии: я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию (Мф. 9:13).
Слово стало плотью, не погнушалось человеческой слабости.
Можно любить себя самого, себя трансцендентального, до полного овладения, даже подавления всех своих прихотей и желаний. Это крайняя степень самоутверждения, трансцендентального эгоизма — автономная этика долга, самоуважение, самоудовлетворение, то есть трансцендентальное самодовольство, Selbstgefälligkeit. Это те праведники, которым Христос не нужен, то есть видящие, которые ослепли, увидев Христа.
Можно любить себя и свои прихоти. Это человеческая слабость и меньший грех, это те слепые, к которым пришел Христос, чтобы открыть им глаза.
Можно иметь брезгливое отвращение к себе и к жизни. Я и не я — два моря, соединенные проливом, имея отвращение к одному, имею и к другому. Важно, где центр отвращения, куда направлено: вовнутрь или вовне. Если вовне, то это еще не полностью радикализированное отвращение. При этом есть и брезгливое отвращение к себе — я и не я соединены проливом, — но не к своим прихотям, не настолько сильное, чтобы иметь силу без сожаления отказаться от них. Этот грех больше второго, так как есть рефлексия и брезгливость, но меньше первого.
Можно иметь брезгливое отвращение к себе и к своим прихотям настолько сильное, что не трудно отказаться от них; и это грех, и больший, чем второй и третий, потому что в радикальности брезгливого отношения к себе глаза открываются, но сама брезгливость — грех. Христос никем не брезговал, даже Иудой. И мной не брезгует. И всё же это меньший грех, чем первый, первый — сам грех.
Можно возненавидеть свою душу и жизнь, себя и свои прихоти, распять для себя мир и себя для мира, быть не при деле, не иметь где приклонить голову — это Божественная атональность жизни, которую открыл Христос и к которой призывает: приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас… Ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко (Мф. 11:28, 30).
Я не претендую на полноту этой классификации. Также практически есть не только промежуточные случаи, но и частичные наложения одного на другой, и со стороны часто трудно сказать, что преобладает. Например, первый, четвертый и пятый случаи по человеческим понятиям определятся как альтруизм, но в первом случае в основе его лежит трансцендентальный эгоизм, то есть безразличие к ближнему, в четвертом — брезгливость к себе, а часто и к ближнему, и только в пятом — любовь. Только изнутри мой ближний определит действительный характер моего альтруистического отношения к нему, и только в последнем случае оно не оскорбит и не унизит, а возвысит его.
12 июля. Противоположения: Веберн — Шёнберг; Введенский — Хармс. Первое пусть А, второе — Б. А — некоторая замкнутость формы, жизнь не входит в искусство, Б — некоторая незамкнутость формы, так как жизнь входит в искусство, а жизнь человека до его смерти незамкнута. И А и Б — чинарное, или атональное, искусство: определяется не категориями красивого — некрасивого, но правильного (α) — неправильного (β). С этой точки зрения искусство нечинарное, или определяемое категориями красивого — некрасивого, эмоционального и пр., — неправильное— β. Тогда искусство А полностью определяется понятием правильно — α. Но в жизни есть и правильное и неправильное, и совершенное и несовершенное, и хорошее и плохое, вплоть до безвкусицы и пошлости. Тогда и искусство Б не определяется целиком понятием правильного (α), в нем есть и неправильное (β) в его столкновении с правильным (тональные вещи Шёнберга, его тексты к «Лестнице Иакова» и «Моисею и Аарону», у Д. И. — «Старуха» и др.), причем и в несовершенном и в неправильном может проявиться
