еще не решила» вопроса об окончательном торжестве революции сверху, как было в Германии до 1871 г. и в России в 1908 —1911 гг.
Работа в роли крайней оппозиции на почве, созданной контрреволюцией, при отказе от стремления разбить самое эту «почву», – как Меринг характеризует позицию Швейцера, – или революционное разрушение самой этой почвы, отнюдь, конечно, не исключающее использования всяческих «возможностей», но ставящее это использование под контроль революционной тактики, – тактика, которую вместе с Либкнехтом разделяли Энгельс (см. его анонимную полемику со Швейцером в последнем отделе брошюры «О прусском военном вопросе и германской рабочей партии») и Маркс[242]. Так стоит вопрос.
Мы уже видели, что г. Коган непосредственно после переворота 3 июня, в 1907 г., примкнул к первой тактике, поторопившись уже заодно роль крайней оппозиции заменить ролью « вползающих».
Он уже в 1907 г. был не один. В том же году упомянутый уже в цитате из «Пролетария» Медем в «Нашей трибуне» от имени группы бундистов писал, что «теперь, вместо спора о том, как добывать народу то, что ему нужно, – пойдет спор о том, что нужно народу», и находил, что «такой спор ближе к широким массам», чем вопросы о том, как добыть.
Это было уже недвусмысленным призывом считать поконченным вопрос о добывании, принявшись за выторговывание от созданного контрреволюцией порядка того, что нужно и что, конечно, на этой почве может быть дано, добавим мы.
А дальнейшее развитие той же мысли принесло нам – в статьях г. Дана – и открытую полемику против «голо-отрицательного положения» по отношению к попыткам контрреволюции взять в свои руки процесс социального преобразования (закон 9 ноября), причем в лице своих противников г. Дан имел отнюдь не анархическое отрицание «отзовистов». Ведь и Либкнехт не был анархистом, ни даже отзовистом… вопреки историческим изысканиям впередовцев.
Эти робкие вначале намеки «на теорию вползания» получают затем, в статьях гг. Мартова, Дана, Мартынова, а с другой стороны, Ларина с его «очень ясным языком» полное развитие. Эта теория исходит из мысли, что абсолютистские формы, дворянская диктатура и прочие остатки докапиталистической эпохи, далеко еще не сваленные первой волной российской революции и под ее напором лишь внешне «обновленные», далеко не соответствуют интересам развивающейся, обуржуазивающейся России. Мысль, правильности которой не может, конечно, подорвать ни то, что в 1908 г. она могла праздновать 25-летие своего рождения в русской революционной среде, ни то, что в качестве иллюстраций к ней могут быть приведены… прусская борьба за всеобщее избирательное право, английская борьба с палатой лордов, испанская борьба с клерикальной монархией и т. д. и т. д., т. е. целый ряд фактов, характерных для начала XX века в Западной Европе.
Ее не делает менее верной и то, конечно, что в контрреволюционной России ее усиленно разрабатывает и кн. Е. Трубецкой, побужденный к этому заявлением г. Столыпина: «я – сам помещик», и г. Струве, «Великая Россия» которого наткнулась на бездарность бюрократии, и его степенство, г. Гучков, наткнувшийся на барчука Пуришкевича, и «Голос Москвы», наткнувшийся на «национальный союз» аграриев.
Бесчисленное количество раз повторяя, пережевывая, «углубляя», размазывая, разрисовывая эту святую истину о противоречии между абсолютистскими формами и не останавливающимся капиталистическим развитием, как о достаточном базисе социал-демократической тактики, г. Мартов забыл, из чьих рук получил ее, и потому был более чем приятно поражен, когда нашел ее у г. Струве. В 1910 г. г. Струве в органе князя Трубецкого писал:
«Я твердо убежден, что для народного самовоспитания и именно для государственного и культурного дисциплинированна народа ничего не нужно в такой мере, как полная ликвидация старого порядка. В жизни народа есть свои исторические необходимости, и только тот, кто их сознает и будет осуществлять, уйдет от власти стихий»…
Процитировав эти слова, г. Мартов торжественно провозгласил:
«Г-н Струве, кажется, возвращается «в первобытное состояние» – к языку марксиста»[243].
И тут действительно одно из двух: либо Струве заговорил языком марксиста, либо г. Мартов разучился различать язык марксиста от языка либерала.
Остается либералом и говорит либеральным языком тот, кто по поводу российского «текущего момента» ограничивается «только» констатированием факта противоречия политических форм и развивающейся социальной среды, тот, кто, как гг. Струве и Мартов, полагает это констатирование достаточной базой для определения своей тактики.
«Ликвидация старого режима» была исторической необходимостью во Франции и в 1789-м, и в 1830-м, и в 1848 гг., в Германии и в Австрии и в 1848-м, и в 1860-х гг. Вопрос в России состоит не в том, что «ликвидация старого режима» есть историческая необходимость, объективная задача и неизбежный этап ее социального развития. Вопрос даже и не в том, в какой форме[244] будет исторически совершаться эта неизбежная ликвидация. Г-ну Струве не надо было языка марксиста (достаточно было языка идеолога капиталистической буржуазии), чтобы в той же статье, цитируемой г. Мартовым, сказать: «И эта ликвидация будет благом, во всяком случае, каким бы путем она ни произошла». Это значит, что г. Струве не делает принципиального различия между путем, скажем, Франции 30-х годов и Германии 60-х годов.
Действительный вопрос – и тут только начинает сказываться пропасть между либеральным и марксистским языком – заключается в социальном содержании этой ликвидации, в том, будет ли эта ликвидация старого режима моментом пролетарски-крестьянской революции или моментом взаимоприспособления романовской монархии и капиталистической буржуазии.
Когда либерал, вроде г. Струве, готов благословить ликвидацию, «каким бы путем она ни произошла», он – явное дело – допускает возможность, что в процессе взаимоприспособления монархии и буржуазии могут случиться моменты крайнего обострения.
Но когда якобы марксист Мартов считает, что, говоря это, г. Струве говорит по-марксистски, он столь же явно отрекается от пути пролетарски-крестьянской революции, явно ограничивает свой горизонт т о л ь к о теми возможностями, которые разрешает истории либеральная ограниченность какого-нибудь Струве, и даже Гучкова, и «Голоса Москвы».
Возможна, говорит либерал, ликвидация по германскому типу путем приспособления юнкерской монархии к буржуазии, возможна ликвидация и по типу буржуазного переворота 1830 г. во Франции. По крайности я приемлю и этот второй путь ликвидации. Ведь и для г. Мартова характерность революции 1830 г. в том, что она была «подлинной» буржуазной революцией, «революцией на редкость» закругленной «в своей буржуазной ограниченности»[245]. Но что я решительно отвергаю, это – путь 1789 г. во Франции и путь 1905 г. в России.
Так говорит либерал, под «марксистские» аплодисменты г. Мартова и всех меньшевиков.
«Голос социал-демократа», как и «Наша заря», и «Возрождение», как и весь либерализм, стоят на точке зрения признания относительной прогрессивности
