падало напряжение
31
В кино шел интересный кинофильм
32
Брат заводил проигрыватель
33
Папа громко кричал
34
Буян гремел цепью
35
Саша Смирнов завидовал, какие у меня марки
36
Он умел шевелить ушами
37
Потом и я научился
38
Полина Мироновна сказала, что ее Борька – тупица
39
Мужа Клавдии Ефимовны звали Михаил Борисович
40
Раиса Савельевна работала в сороковом гастрономе экономистом
41
Юрка Винников был ее сыном
42
Ксения Алексеевна была совсем простая, но очень хорошая женщина
43
Дом, где жили Павлик и Рита Ароновы, был соседним
44
Таня Чирикова, кстати говоря, тоже жила в этом доме
45
Имени мужа Райки Гусевой я, к сожалению, не запомнил
46
Дул ветер
47
Брат рассказывал, что делают мама и папа в соседней комнате
48
Также росли щавель, редиска и лук-порей
49
У Славы Новожилова был шрам от проволочной клюшки
50
Пошел дождь
51
Я боялся куклы Тани Белецкой
52
Отец Юры Степанова был беззубый, мать толстая, а сестра придурочная
53
Сестру звали Юля
54
У меня не было сестры, а был брат
55
Брат сказал, что сегодня умер Сталин
56
Брат меня ударил, потому что я смеялся и кривлялся
57
Папа бросил курить
58
Мы мечтали, чтобы скорее была война
59
Мы любили китайцев
60
Мне не разрешали переходить через дорогу
61
Однажды я чуть не угорел
62
Галя Фомина училась в педагогическом институте. Когда я ее спросил, почему идет дождь, она стала объяснять и начала так: “В нашей стране много морей и рек…” Дальше я не понял и не запомнил
63
Саша Смирнов имел привычку пердеть в помещении
64
Слышно не было, но сильно воняло
65
Он не признавался, что это он
66
Я учился кататься на велосипеде
67
Я стеснялся сказать, как меня зовут
68
Однажды я увидел такую огромную гусеницу, что не могу забыть ее до сих пор
69
Меня укачивало и рвало
70
Однажды, войдя без стука в комнату Гали Фоминой, я увидел впервые
71
Однажды, одержимый ужасными предчувствиями, стремительно вбежал
72
Пришли, но с большим опозданием
73
Всю ночь бушевал ветер, также была и гроза
74
Была ужасная погода, все изменялось и текло
75
Из-за угла повеял ветер, принес прохладу и тоску
76
Ударил гром, возникла скука, смятенье пенилось в груди
77
Во тьме свистело и сверкало, град в крышу страшно колотил
78
Верхушки елей трепетали, повисли тучи над крыльцом
79
Вначале было как в начале, но все закончилось концом
80
Все было надо мной как прежде, но подо мной шаталась твердь
81
Кружили, падали и плыли, и уходили кто куда
82
В тот день все было как обычно
83
Я встал, оделся…
1987
Ну а теперь – собственно комментарий. Вот он.
Во-первых, считаю необходимым сказать, что текст был сочинен в 1987 году. Говорю это, будучи уверенным в том, что датировка любого современного текста является его равноправным значимым элементом.
Теперь – некоторые общие соображения.
Почему для комментирования я выбрал именно этот текст.
Всякие автобиографические вкрапления вообще свойственны многим моим сочинениям – как поэтическим, так и прозаическим. Этот же текст отличается от прочих еще и тем, что почти каждый его фрагмент вполне, так сказать, документален.
Те, кто хотя бы шапочно знаком с моей поэтической манерой, едва ли удивятся, заметив, что отдельные фрагменты текста связаны между собой лишь ритмически, будучи – вполне осознанно – лишены какого бы то ни было реального или воображаемого нарративного или понятийного контекста.
Известно, что более или менее схожим образом часто поступают дети, не предполагающие, что кто-то может не знать того, что знают они.
Когда ребенок хочет рассказать взрослому о чем-нибудь, он, например, говорит: “Вчера Марина забыла стихотворение, а Ольга Владимировна рассердилась и сказала, чтобы Сережа вышел из комнаты, потому что он смешил Наташу”.
Попытка выяснить у рассказчика, кто такие Марина, Ольга Владимировна, Сережа, Наташа, а также что за стихотворение забыла Марина, почему она его забыла, из какой комнаты был изгнан Сережа и каким способом он злостно смешил Наташу, как-то даже некорректна.
Ребенок страшно удивится тому, что вы не знаете таких очевидных вещей. Он будет раздосадован тем, что вы нарушаете стройный и динамичный ход повествования, убивая поэзию, которая в конце концов достовернее всякой так называемой правды жизни. И будет, в общем-то, прав.
Уже само название комментируемого текста и, соответственно, его начальный фрагмент, знакомый многим поколениям всех тех, кто учился когда-то в первом классе советской школы, призваны служить понятийным и стилистическим ключом к восприятию всего текста, построенного как череда внешне не связанных между собой отдельных фраз, как бы лишенных общего контекста некоего более или менее стройного мемуарного повествования – повествования о коммунально-дачном детстве человека моего поколения. Фраз, чьи лексика, фразеология и синтаксис довольно ясно указывают на то, что их “автор”, или, говоря по старинке, лирический герой, – это отрок восьми или девяти лет. В общем, этот текст написан в регистре и интонации школьного сочинения на тему – условно говоря – “Как я провел детство”.
Ну а теперь – построчно. Точнее – пофрагментно.
Итак.
1
Мама мыла раму
Все, кому посчастливилось учиться в советской школе в середине 50-х годов и с самого начала учебы открывать на первой странице букварь с изображением каких-то условных ровесников или ровесниц на обложке, на всю жизнь запомнили эту странную речевую конструкцию.
Но этот ностальгический эффект, а также неизбежные воспоминания об этом “Букваре” не очень-то понятны и доступны людям других стран и, соответственно, языков.
Этот мой текст, как мне кажется, среди прочих моих текстов является абсолютным чемпионом в смысле количества переводов на другие языки. Он, по-видимому, представляется очень простым и очень доступным для перевода. Ну, казалось бы, – весьма бесхитростный и простой, чтобы не сказать примитивный, – синтаксис, а также обилие собственных имен, которые и переводить даже не надо.
Однако уже в самом первом фрагменте затаилась косточка, о которую запросто можно сломать переводческий зуб.
Чаще всего эту “маму” с ее “рамой” переводят буквально, как “Мать мыла оконную раму”. И получается полная чушь, лишенная какого бы то ни было ассоциативного наполнения.
Лишь моя французская переводчица, дама моего приблизительно поколения, переведшая довольно много моих текстов,
