право частного человека высказывать то, что он по этому поводу думает. Перечитывая сегодня эссе Рубинштейна 1990–2020-х годов, можно спорить о том, насколько характерное для них “заземление юмором” уместнее “благородного негодования”; на наш взгляд, юмористическое, остраняющее снижение у Рубинштейна – действенный прием, способный отрезвить тех, кто увлекается опьяняющим, токсичным воздействием “больших нарративов”. В третьем томе собраны вещи поэтологические, осмысляющие идею поэзии, литературы во всех ее измерениях, от филологического до социологического. Наконец, в четвертый том войдут тексты, которые можно было бы связать с вопросами философии и этики – при этом отдавая себе отчет в принципиальном недоверии Рубинштейна к сверхсерьезным и громыхающим категориям. Этот том прослеживает, как меняется рубинштейновская ирония при соприкосновении с метафизическими вопросами, как поэт осмысляет большие и малые категории человеческого опыта – от определения “своего круга” и профанации духовности до разного рода неупорядоченных мелочей, из которых складывается жизнь, вплоть до собирания грибов. Это, в свою очередь, возвращает нас к вопросу о частном, биографическом, о переносе элемента памяти в элемент текста – и структура собрания, таким образом, закольцовывается.
В первый том, “Это я: между жизнью и биографией”, как уже сказано, вошли “биографические” тексты. Во многих своих картотеках Рубинштейн подходит к проблеме адекватности изложения биографии, к реклеймингу многократно заштампованного слова “жизнь”. Так, в программной картотеке “Всюду жизнь” один из неназванных героев – поэт, актер, участник прослушивания – пытается дать определение жизни, пользуясь расхожими размерами и постепенно высвобождаясь из власти поэтических штампов, тогда как другая инстанция, “режиссер”, постоянно перебивает его – то останавливает, то подбадривает… в это же время в третьей плоскости, в пространстве зрительного зала, идет, как сказал Пастернак, “другая драма”, и мастерски сымитированные реплики обыденной жизни складываются в трагичный сюжет о том, что не только спектакль о жизни, но и сама жизнь может оборваться по жестокому произволу. Вообще одна из возможных трактовок картотечной логики – в идее этапности человеческой жизни и внезапных событий, меняющих ее ход. Эта трактовка применима к таким картотекам, как “Это я…”, имитирующая демонстрацию фотографий в альбоме, “Я здесь”, приводящая и автора и читателя к осмыслению внешне случайностной канвы жизни, “С начала и до конца”, похожая на нащупывание неких “правил жизни”, но в то же время утверждающая неокончательность этих правил. Особняком стоит картотека “Мама мыла раму”, которую уже в начале 2020-х Рубинштейн сделал основой книги-комментария, разумеется слегка пародийной. С одной стороны, подкрепленные свидетельствами автора (“Первым словом было слово «колено»” – “Да, именно так”; “Слышно не было, но сильно воняло” – “Да, довольно заметно”), элементы картотеки как будто возвращаются из царства отвлеченности – подражательного, квазицитатного вымысла. С другой, одному набору карточек теперь соответствует другой, как будто у нас на глазах произошла рифленая тасовка двух колод; колоды перемешались, но биографический комментарий можно вновь отделить от картотеки, потому что комментарий, по словам Рубинштейна, ему “интересен… как самодостаточный текст”. По похожему принципу и отчасти на том же материале, кстати, строится книга “Целый год. Мой календарь”, включенная во второй том нашего собрания.
По поводу “того же материала” нужно сказать особо: как увидит читатель, Рубинштейн не раз обращался к одним и тем же сюжетам, подчас даже описывая их в одинаковых выражениях. Это можно понимать по-разному: в конце концов, у всякого рассказчика своей жизни – ограниченный набор “пластинок”. Но сама идея картотеки, пронизывающая творчество Рубинштейна, предполагает рекомбинацию: новые контексты дают новые сочетания и в итоге новое прочтение. Знаменательно постоянное обращение Рубинштейна к воспоминаниям детства – от упомянутых картотек “Мама мыла раму” и “Это я” до последней, незавершенной книги “Тайный ход”. Огромный пиетет к детству, фокус на котором ощутим в первом томе собрания, объясняется тем, что в это время закладываются основные черты личности, непосредственно повлиявшие на поэтику Рубинштейна: это среди прочего смешливость, интерес к коллекциям и недоверие к авторитетам (так, несколько раз Лев Семенович рассказывает о своей детской реакции на известие о смерти Сталина – неожиданном для самого себя смехе). Наблюдательность, непочтительность, постоянная готовность к смеху, осознание ценности того, что более “серьезный” писатель назовет ерундой, – все это оттуда, из детства. У Чуковской было “Памяти детства”, у Рубинштейна – Память о детстве.
Понимание подлинности этих ранних установок – своего рода камертон, с которым Рубинштейн подходит к многочисленным глупостям взрослой жизни, в первую очередь политическим. И, конечно, с детством связана идея игры, без которой не было бы и картотек в их визуальном и перформативном качествах. Вот почему в этом томе публикуются и такие эксперименты, как визуальная картотека “Способ разрешения” или обыгрывающий фольклорный жанр приметы “Меланхолический альбом”.
Лев Оборин
Тексты печатаются по изданиям:
Картотеки: Большая картотека. М.: Новое издательство, 2015.
Мемуарная проза: Мама мыла раму. М.: Новое издательство, 2022; Тайный ход. М.: Новое издательство, 2024.
Эссе: Случаи из языка. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 1998; Погоня за шляпой и другие тексты. М.: Новое литературное обозрение, 2004; Духи времени. М.: КоЛибри, 2008; Знаки внимания. М.: АСТ; Corpus, 2012; Скорее всего. М.: АСТ; Corpus, 2013; Причинное время. М.: АСТ; Corpus, 2016; Время политики. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016.
Эссе, не вошедшие в книги, публиковались в журналах “Итоги”, “Политбюро”, “Еженедельный журнал”, InLiberty, Story, “Стенгазета” и других изданиях.
Примечания
1
Последняя колонка Льва Рубинштейна на сайте “InLiberty”.
