как-то, мягко говоря, не состоялась. Хотя как сказать…
Когда мой старший брат был студентом, он, получив очередную стипендию, всякий раз приносил домой небольшой бисквитный торт. Ну, такой уж сложился семейный обычай, очень, по-моему, симпатичный. Внутри этого, можно сказать, большого обычая существовал еще и обычай, так сказать, маленький. Он, этот маленький обычай, заключался в том, что непременно венчавшая торт роскошная маргариновая роза обязательно доставалась лично мне. Ну, как младшему. Ну, обычай такой, по-моему неплохой.
Сами торты были вполне однотипными. А вот розы на них бывали разных цветов. Чаще всего, конечно, розовые. Ну, это и понятно, и вполне объяснимо. Хотя мне, признаться, розовый цвет этих кремовых роз нравился меньше. Розовая роза – это, согласитесь, почтенная, но рутинная классика, унылая респектабельная традиция, прекрасный, но скучный в своей предсказуемости канон, удел бездумных конформистов. Да и вообще – тавтология. “Розовая роза” – ну что это такое!
Я гораздо более громким звоном щита приветствовал розу, например, зеленую. В этой бессознательно тревожной зелени смутно виднелось что-то декадентское, что-то модернистское, что-то уводящее от серости и уныния мещанской нашей беспросветной повседневности, от свинцовых, как говорится, мерзостей жизни в неясные, но манящие дали.
Впрочем, все это, конечно, не значит, что я как-то особенно яростно отказывался от розовой розы, если именно ей суждено было оказываться на поверхности торта. Нет, конечно! Зачем?
Мне запомнился один случай, не мог он не запомниться.
Однажды брат, как обычно, принес со стипендии торт. Ну а мама побежала на кухню ставить чайник. А мне велела прибрать со стола, на котором я в тот момент что-то вырезал и склеивал. И одновременно дала мне подержать торт, потому что на столе для него совсем не было места.
Но как же я смог бы прибрать со стола, когда одна рука занята тортом? Никак не смог бы. Поэтому я временно поставил коробку с тортом на стул. Потом я прибрал со стола бумажки и ножницы и отнес их на другой стол, на письменный. Потом я вернулся и, конечно же, со всего маху плюхнулся на стул. Ну, понятно, на какой именно.
Ох! Открыв, а точнее сказать, отлепив крышку и трагическим взором оглядев все то, что осталось от торта, я все же сумел понять, что роза в этот раз была – правильнее сказать “была бы” – отменно зеленой. Издевательски зеленой она была.
Ну, про запах роз тоже можно как-то что-нибудь порассуждать.
Например, можно поговорить о том, что продаваемые в цветочных магазинах розы в большинстве случаев не пахнут вообще никак и ничем.
А можно вспомнить, как мой отец привез однажды – это было в начале 60-х годов – из Болгарии, где он прожил и проработал целых полгода, несколько маленьких, но, как потом выяснилось, удаленьких бутылочек розового масла. Кто-нибудь помнит про такое странное явление, как розовое масло?
Зачем он их привез и зачем они вообще, я, честно говоря, не знаю. Знаю только, что бутылочки эти были привезены в чемодане вместе с прочими вещами – в основном подарками близким, то есть нам всем, то есть и мне в том числе. И знаю, что одна из бутылочек в этом чемодане каким-то образом пролилась. И помню, как бесконечно долго и с какой нечеловеческой силой струился из чемодана, а потом и из платяного шкафа, а потом и по всей квартире умопомрачительный розовый дух – насильственный и неистребимый.
Я вспомнил об этом злополучном розовом масле, когда мой приятель, с которым мы вместе, направляясь на день рождения к общей нашей знакомой, покупали в цветочном киоске букеты, сказал: “Странное дело, – я, кажется, так никогда и не знал, как пахнут розы. Может быть, они вообще никогда ничем не пахнут?” “Ага, – ответил я, – никогда. Ага, ничем”. И рассказал ему про папин чемодан.
А у Елены Илларионовны, кстати, розовый куст все-таки зацвел. То ли на пятый год, то ли на шестой. Зацвел он довольно реденько и не слишком-то пышным цветом, но все же зацвел. Это случилось в самое последнее лето, что мы жили в этом доме. Я помню, как радовалась она и как радовалась моя мама, да и я, в общем-то, тоже.
Ни Елену Илларионовну, ни ее розу я с тех пор никогда не видел. Надеюсь, что куст цвел и дальше и вдруг, чем черт не шутит, цветет он и по сей день. Розовый куст должен, конечно, цвести, а иначе получается, что вообще все зря. Не должно так получаться.
2022
От составителя. “Это я”: том I
В этом собрании сочинений представлена поэзия Льва Рубинштейна – картотеки и “стихи в столбик”, его мемуарная и экспериментальная проза, а также избранная эссеистика. И поэзию, и эссеистику читатель найдет в каждом томе собрания. Такой выбор – не просто составительский произвол. Произошедшее в конце 1990-х, не раз описанное “переключение” Рубинштейна на эссеистическую прозу (приходилось слышать такие определения, как “уход в журналистику”) – не столько неожиданное и резкое, сколько органичное событие в его литературной биографии. Концептуальные, формальные и мотивные параллели между картотеками, эссе, такими книгами, как “Бегущая строка” или “Целый год”, легко прослеживаются, и теоретические обоснования целостности рубинштейновского стиля можно найти во многих работах, от ранней статьи Бориса Гройса “Московский романтический концептуализм” до недавно вышедшей монографии Ольги Богдановой и Екатерины Жилене “Картотека Льва Рубинштейна”. При подготовке собрания мы исходили из презумпции этой целостности, так что структура четырехтомника получилась достаточно условной. Если ближайший друг Рубинштейна Дмитрий Александрович Пригов, сохраняя основные черты своей стилистики, работал четко разделенными тематическими проектами, то Рубинштейн вскоре после первых, достаточно аналитических и “сухих” картотек принял установку на флюидность, принципиальное смешение эмоциональной вовлеченности и иронической цитатности. Это создает в его текстах стереоскопический эффект, при котором “взгляд изнутри” и “взгляд со стороны” слабо разделены. Интонация рубинштейновских текстов – одновременно задушевная и насмешливая, лирическая и нарративная, – исходит из всего комплекса его личности: биографического опыта, этических убеждений и политических взглядов, юмора и иронии, недоверия к недобросовестным пользователям языка, который всегда их выдает.
Осознавая это, мы попытались классифицировать тексты Льва Семеновича по четырем условным категориям. В первый том входят произведения, связанные с биографией – от личной жизненной истории автора до самой идеи биографии и воспоминаний и осмысления того, что такое вообще “жизненный опыт”). Во второй том вошли тексты, связанные с идеей времени и места, в том числе “общественно-политические” – опять же, в самом широком смысле: Рубинштейн, автор книги эссе “Время политики”, был не столько политическим комментатором (хотя им, конечно, тоже), сколько художником, осмыслявшим связь времени и места с частной судьбой и отстаивавший
