уже на практике ведет политику всеобщего союза, соблюдает взаимные интересы всех в духе братства».
В марте 1817 года в официальной французской газете Каподистрия опубликовал статью «Замечания об истинных интересах Европы», где уже в первых строках указывал на «наступление новой, не имеющей примеров политической, религиозной и моральной эры для всех наций», которая зиждется не только на дипломатических договоренностях, подписанных в 1815 году в Вене и Париже, но и на «дополнительной гарантии» – Акте от 14/26 сентября 1815 года. Он-то и является «точкой опоры для всеобщего умиротворения, независимой от всех интересов и поставленной вне их досягаемости», то есть впервые в истории дипломатии служит не «частным интересам отдельных кабинетов», а «объединению всех сил Европы, желающих сохранения мира». На место «права сильного» теперь приходит коллективное влияние «великих держав» на «государства второго и третьего ранга», и оно будет благотворным, так как «не стремится увеличить власть сильных и уменьшить независимость слабых». Тем самым коллективная ответственность держав за общий порядок, включающий малые государства, придает системе большую степень безопасности, чем если бы малые страны подчинялись влиянию какой-либо одной державы, действующей в своих интересах. Косвенным образом последняя мысль отвечала на уже раздававшиеся тогда в европейском общественном мнении упреки в адрес России относительно того, что с помощью Священного союза она якобы хочет проводить именно собственные интересы в европейской политике – российский статс-секретарь стремился подчеркнуть, что истинные интересы России как раз состоят в укреплении коллективной безопасности и «справедливости для всех» на равных условиях[428].
Поэтому основанная на базе религиозных идей внешняя политика Александра I была нацелена на «всеобщее благо» и представала продолжением общих принципов либерализма, в поддержку которых Александр неоднократно высказывался. Каподистрия доказывал этот тезис, ссылаясь на собственные мысли царя, которые тот, очевидно, не раз с ним обсуждал. Вот как это выглядело, например, в программной записке, подготовленной Каподистрией для императора 24 июня/6 июля 1818 года:
Либеральные идеи, которые удостаиваются одобрения Вашего Императорского Величества, Ваше личное участие, приведшее к принятию этих идей на переговорах в Вене и Париже, удачное применение их в деле примирения законного королевского режима с внутренним положением во Франции, обеспечения Швейцарии ее независимости и вечного нейтралитета, возвращения Польше ее государственности и для внушения надежды на лучшее будущее многим другим странам Европы, наконец, Акт от 14/26 сентября – все эти причины в совокупности укрепили узы, которым недоверие пыталось противопоставить планы всеобщего господства, якобы утвердившиеся в помыслах Вашего Императорского Величества[429].
Ссылаясь на одобрение этих идей Александром I, Каподистрия настаивал на принятии «гарантийного договора» или декларации для всех держав, поддержавших принципы Священного союза, с основным девизом – «все за одного, один за всех». Тем самым отвергались всякие блоки и коалиции. На периодически созываемых «конгрессах с участием всех заинтересованных сторон» (а не только великих держав) в лице монархов или их министров путем арбитража следовало решать межгосударственные споры и предупреждать конфликты. Понимая трудности принятия такого нового договора и противодействие Англии и Австрии, Каподистрия далее рекомендовал форму декларации, которая отсылала бы вновь к Акту от 14/26 сентября, лишь «уточняя его обязательства». Воплощение в жизнь этих предложений России, то есть замена Четверного союза на «всеобщий», означало бы переход от политики «концерта держав» к системе коллективной безопасности в Европе, которая по сути опережала свое время, ибо перекликалась с гораздо более поздними идеями Вудро Вильсона, которые легли в основу создания Лиги Наций после Первой мировой войны[430].
Важно подчеркнуть: актуальность и даже неотложность создания такой системы обосновывалась русской дипломатией, исходя из определенного образа врага, который постоянно угрожает «спокойствию в мире». Уже 1/13 января 1816 года, спустя всего неделю после обнародования Александром I Акта Священного союза, он подписал манифест, обращенный не столько к российским подданным, сколько к европейским странам, где его широко читали и комментировали. Данный манифест выступал своего рода «негативом» по отношению к Акту Священного союза: если в последнем рисовались контуры «идеала мира и безопасности» в следовании учению Христа, то в манифесте выдвигался противоположный образ «нарушителя безопасности», который был наделен всеми чертами преступника и богоборца. В этом образе врага подразумевался, конечно же, Наполеон, но его фигура предельно обобщалась. Он был представлен здесь как «порожденное злочестием нравственное чудовище», «млеком лжемудрости воспитанное» и «под личиной ума и просвещения из страны в страну скитавшееся». Легко узнать в этом символ Французской революции, а точнее, революции вообще, которая, как подчеркивалось в манифесте, может лишь выдавать себя за «восстановителя благонравия и порядка», на самом же деле является смертельной угрозой, терзает и свою собственную страну, и все ее окружающие страны и народы.
Весной 1816 года опять-таки лично Александр I попытался объяснить иностранным политикам, что его желание бороться с революцией, ее духом и последствиями никак не связано с «политическими видами» на влияние России в Европе. В рескрипте от 22 марта/3 апреля 1816 года, адресованном посланникам нескольких европейских государств, Александр I писал:
Злой гений, низвергнутый высшей волей Провидения, которое определяет судьбу государей и народов, видимо, снова пытается приписать этому соглашению некие политические виды, столь же мало совместимые с продиктовавшими его чистыми намерениями, сколь и противные той благотворной цели, к достижению коей оно предназначено. Мои союзники и я, проникнутые великой идеей, направлявшей события последней битвы в Европе, имели в виду более действенным образом приложить принципы мира, согласия и любви, которые являются плодами христианской религии и морали, к гражданским и политическим отношениям. […] Торжественная дань уважения, которую только что воздали этим принципам, представляется тем более необходимой, что забвение их повлекло за собой бесчисленные бедствия, и то время, когда по политическим соображениям дальше всего отошли от них, было в равной мере самым пагубным для спокойствия и нравственности наций. Я пожелал совместно с моими союзниками путем откровенного признания этой важной истины отметить наступление новой эры, менее бурной для наших народов и более благоприятной для человечества[431].
Однако революции, по мнению Александра I и Каподистрии, помогала и опасная политическая тенденция – желание некоторых монархов «незаконным путем возрождать или поддерживать старую политику, а именно самовластие во внутреннем управлении и замкнутые союзы во внешних сношениях». Именно поэтому Каподистрия стремился всячески развеять «ложное впечатление» от Акта, что «эта священная лига есть союз Государей против народов». На самом деле «всеобщий союз не противился бы развитию общественных институтов, но служил бы средством предупреждения насильственных нововведений», предохраняя все страны от революций, тогда как Четверной союз с этой задачей не смог бы справиться. Именно «всеобщий союз» должен противостоять тенденции к самовластию отдельных монархов, так как они, став его членами, придерживались бы его общего духа. В противном случае, будучи
