Александр Авдеенко:
«Когда с ним заговорили, он разрыдался. Начлаг С.Г. Фирин исправил конфуз, досрочно освободив Алымова прямо во время экскурсии».
Кто знает, может быть, именно в тот момент поэт Сергей Алымов начал складывать строки, из которых в дни финской войны сложилась песня «Вася-Василёк»:
«Что ты, Вася, приуныл, голову повесил,
Ясны очи замутил, хмуришься, невесел?
С прибауткой, шуткой в бой хаживал дружочек,
Что случлось вдруг с тобой, Вася-Васлёчек?
Ой, милок! Ой, Вася-Василёк! Эх!
Не к лицу бойцу кручина, места горю не давай!
Если даже есть причина, никогда не унывай!»
Участвовавшая в той поездке актриса Татьяна Иванова (жена писателя Всеволода Иванова) оставила воспоминания о том, что им удалось увидеть:
«Показывали для меня лично и тогда явные “потёмкинские деревни”. Я не могла удержаться и спрашивала и Всеволода, и Михаила Михалыча Зощенко: неужели вы не видите, что выступления перед вами “перековавшихся” уголовников – театральное представление, а коттеджи в полисадниках, с посыпанными чистым песком дорожками, с цветами на клумбах, лишь театральные декорации? Они мне искренне отвечали (оба верили в возможность так называемой “перековки”), что для перевоспитания человека его прежде всего надо поместить в очень хорошую обстановку, совсем не похожую на ту, из которой он попал в преступный мир… И пусть это покажется невероятным, но и Всеволод, и Михал Михалыч им верили. А самое главное, хотели верить!»
Поездка по каналу имени Сталина продолжалась всего шесть дней. Участник поездки Григорий Гаузнер записывал в дневнике:
«27 августа. Поездка на Беломорстрой. Печальный Горький:
– Меня уж кормят всякими лекарствами. В том числе и тибетскими. И от каждого хуже».
Пароход «Челюскин» в это время вошёл в Карское море, где 31 августа одна из пассажирок, ехавшая зимовать на остров Врангеля, родила девочку, которую назвали Кариной. Теперь на пароходе стало 113 человек.
А в ленинградском журнале «Рабочий и театр» в августе того же года появилась статья «Пьесы, которые молчат». В ней говорилось:
«Оттого, что “Командарм” того же Сельвинского вряд ли когда-нибудь будет возобновлён на советской сцене, значение этой любопытнейшей и талантливейшей вещи не уменьшается».
А положение в стране продолжало оставаться напряжённым.
Вальтер Кривицкий:
«Сбитые с толку и озлобленные кампанией “сплошной коллективизации”, крестьяне оказывали сопротивление отрядам ОГПУ с оружием в руках. В этой борьбе были опустошены целые области. Миллионы крестьян выселены из своих мест. Сотни тысяч привлечены к принудительным работам. Шум партийной пропаганды заглушали выстрелы сражающихся групп. Обнищание и голод масс были настолько велики, что их недовольство политикой Сталина дошло до рядовых членов партии».
1 сентября 1933 года пароход «Челюскин» бросил якорь у мыса Челюскина. Рядом с ним на якорях стояли ледоколы и пароходы «Красин», «Александр Сибиряков», «Сталин», «Владимир Русанов» и «Георгий Седов».
После непродолжительной стоянки рейс «Челюскина» на восток продолжился. 20 сентября Илья Сельвинский прочёл челюскинцам свою пьесу «Рождение класса» и сделал доклад на тему «Основные проблемы советской поэзии». В докладе он назвал себя так:
«Я красноармеец поэтического оружия».
Охарактеризовал и своего главного соперника:
«Роль Маяковского в истории новой поэзии ни один литературовед отрицать не посмеет. Но он “себя смирял, становясь на горло собственной песне”. Это сектанское, а не большевистское отношение к поэзии…
Дядя Михей, штатный борзописец табачного фабриканта Асмолова, писал свои рекламы не хуже Маяковского. Но буржуазия не делала из него икону, а он не смотрел на себя как на Колумба и не противопоставлял себя вследствие этого дворянам типа Пушкина».
Потом Сельвинский перешёл к своей стихотворной пьесе:
«Я определил бы её тему как советизация Чукотки. Эта тема о социализме, о том, как люди из “ничего” приходят в “нечто” под дыханием революции…
В “Рождении класса” мне удалось нарисовать портрет Кавалеридзе, первый портрет живого большевика в поэзии».
Всем, кто прослушал пьесу Сельвинского, она понравилась. Восторженный Шмидт сказал:
«– Изумительные по мастерству и силе стихи!»
Но срок предоставления пьес на конкурс Совнаркома СССР заканчивался 1 ноября, и огорчённый Сельвинский стал выражать озабоченность тем, что может не успеть доставить пьесу в Москву. Отто Шмидт тут же отправил в столицу радиограмму:
«Ввиду задержки “Челюскина” в пути драма в стихах “Рождение класса” поэта Сельвинского, участвующего в экспедиции, возможно, запоздает на конкурс. Официально подтверждаю, что 20 сентября драма зачитана мне в вполне законченном виде.
Начальник экспедиции ледокола “Челюскин” О.Ю.Шмидт».
Сельвинский потом вспоминал:
«Шмидт специальной радиограммой просил продлить конкурс для этой пьесы, так как автор находится в Арктике, где дрейфует во льдах, и поэтому не имеет возможности доставить пьесу вовремя. Радиограмма была опубликована в “Правде”».
В сентябре 1933 года под каток партийных взысканий попал Юсуп Абдрахманов – его сняли с поста председателя Совнаркома Киргизской АССР.
А Корнелий Зелинский в том же сентябре опубликовал в газете «Рабочая Москва» статью «Поездка по Беломорско-Балтийскому каналу». В ней он писал:
«Мне довелось… разговориться с двумя бывшими бандитами, теперь ударниками лесоповала…
Как это рискнуло ГПУ почти в непосредственной близости к финской границе сосредоточить десятки тысяч бандитов, воров, контрреволюционеров, кулаков, всяких людей, готовых на все тяжкие? В том-то и заключалась гениальная мысль товарища Сталина, инициатора Беломорстроя, что сила принципов социализма, которая не ставит креста над человеком, а через труд даёт развитие и простор ему, – что эта сила должна взять верх над преступными навыками человека».
Григорий Гаузнер:
«23 сентября. Два дня подряд стенографировали Ковалёва, известного карманника:
– Я сейчас солдат. Куда прикажут, туда пойду.
Теперь он лаборант на Волга-Москве».
«Волга-Москва» – это новый канал, который стало строить ОГПУ, используя бесплатный труд тысяч заключённых, которые завершили прокладывать Беломорско-Балтийский канал.
