«Многолетний террор и безудержное своеволие власти превращает нашу азиатскую натуру в позорно рабскую. А много ли можно сделать хорошего с рабами? Да, но не общее истинное человеческое счастье. Недоедание и повторяющееся голодание в массе населения с их неприменными спутниками – повсеместными эпидемиями – подрывают силы народа. Прошу меня простить… Написал искренне, что переживаю».
А Илья Сельвинский 5 ноября сообщал своим ленинградским друзьям:
«В Театре Революции уже начинается работа над моей пьесовиной…
Из новостей особенно важна одна: 7 ноября в “Известиях” должна появиться моя поэма о Сталине. Если она действительно появится да ещё в такой день – это будет такой феерический скандал (в благородном смысле), что в какой-то мере исправит всю ту гнусную атмосферу, которой я был окружён в челюскинский период.
Это глава из “Челюскинианы”, но я пускаю её как самостоятельную поэму».
Поэма эта в «Известиях» не появилась – главный редактор газеты Бухарин показал её Сталину, и тому она чем-то не понравилась. А в Театре Революции работа над пьесой «Умка белый медведь» продолжалась.
С 25 по 28 ноября 1934 года в Москве проходил очередной пленум ЦК ВКП(б), который (на шестнадцатом году советской власти) принял важное для страны решение:
«Отменить с 1 января 1935 года карточную систему снабжения хлебом, мукой и крупой».
1 декабря 1934 года в кабинете Сталина раздался телефонный звонок. Иосиф Виссарионович снял трубку, и находившийся рядом Вячеслав Молотов понял, что звонит начальник Ленинградского Управления НКВД Филипп Медведь, который сообщил вождю, что только что в Смольном убит товарищ Киров. Сталин ответил одним словом:
«– Шляпы».
Это лишний раз подтверждает предположение о том, что «припугнуть» Кирова задумал именно Сталин, а те, кому это было поручено, всё «прошляпили». Теперь надо было как следует замести следы, обвинив в убийстве Кирова кого-то из оппозиционеров. Николай Ежов это, вроде бы, подтвердил, сказав:
«Товарищ Сталин, как сейчас помню, вызвал меня и говорит: “Ищите убийц среди зиновьевцев”».
Вальтер Кривицкий:
«В тот же день Сталин обнародовал чрезвычайный указ, внёсший изменение в уголовное законодательство. По всем делам, связанным с политическими убийствами, в течение 10 дней военный трибунал должен вынести приговор без защиты и оглашения, исполнение которого следовало немедленно. Указ лишал Председателя Верховного Совета права помилования».
Вот это постановление ЦК и СНК СССР, называвшееся «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик»:
«Внести следующие изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик по расследованию и рассмотрению дел о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти:
1. Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней;
2. Обвинительные заключения вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде;
3. Дела слушать без участия сторон;
4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать;
5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора.
Секретарь Центрального Исполнительного Комитета Союза СССР
А.Енукидзе.
Москва, Кремль.
1 декабря 1934 года».
Глава ЦИКа Михаил Иванович Калинин этого постановления не подписывал (во всяком случае, к моменту его опубликования) – все изменения в «уголовно-процессуальные кодексы» как бы вносил только секретарь ЦИКа Авель Сафронович Енукидзе.
Лев Троцкий высказался об убийстве члена политбюро так:
«В своё время мы… показали, что в подготовке убийства Кирова прямое и явное участие принимали: Медведь, Ягода и Сталин. Ни один из них, вероятно, не хотел гибели Кирова. Но все они играли его головой, пытаясь создать на подготовке террористического акта амальгаму – с “участием” Зиновьева и Троцкого».
Филипп Демьянович Медведь был не только начальником ленинградского НКВД, но и близким другом Кирова, в организации убийства которого он вряд ли мог принимать участие. Этим делом занимался Иван Васильевич Запорожец, заместитель Медведя. Но именно в тот момент (начало декабря) Запорожец находился на излечении в военном госпитале.
Оппозиционер Николай Иванович Муралов (друг Троцкого, в 20-х годах командовавший Московским военным округом, затем переведённый ректором в сельскохозяйственную академию имени Тимирязева, а потом сосланный в Сибирь) в убийстве Кирова тоже подозревал Сталина, сказав:
«– Это его рук дело, это сигнал к тому, чтобы начать Варфоломеевскую ночь!»
Бывший член политбюро Николай Бухарин заявил ещё выразительнее:
«– Теперь Коба нас всех перестреляет».
Но пока никакой стрельбы Сталин не открывал. Вместе с Молотовым, Ворошиловым, Ждановым, Ягодой и Ежовым он тотчас же отправился в Ленинград. С ними поехал и Яков Агранов, который стал участвовать в следствии по раскрытию убийства Кирова. Наступил звёздный час чрезвычайных органов. О проекте комиссии Кагановича, Куйбышева и Акулова больше не вспоминали.
Как утверждают историки, все судебные приговоры начали выносить тогда «по пролетарской необходимости».
Видный чекист Александр Орлов (Лейб Фельдбин) потом пересказал рассказ Льва Григорьевича Миронова (Лейба Гиршевича Кагана), члена коллегии НКВД, о допросе Сталиным Леонида Васильевича Николаева, убийцы Кирова, который был сотрудником Института истории партии Ленинградского обкома ВКП(б):
«Сталин сделал ему знак подойти ближе и, всматриваясь в него, задал вопрос, прозвучавший почти ласково:
– Зачем вы убили такого хорошего человека?
Если б не свидетельство Миронова, присутствовавшего при этой сцене, я никогда бы не поверил, что Сталин спросил именно так, – настолько это было непохоже на его обычную манеру разговора.
– Я стрелял не в него, я стрелял в партию! – упрямо отвечал Николаев. В его голосе не чувствовалось ни малейшего трепета перед Сталиным.
– А где вы взяли револьвер? – продолжал Сталин.
– Почему вы спрашиваете у меня? Спросите у Запорожца! – последовал дерзкий ответ.
Лицо Сталина позеленело от злобы.
