никто не знает, и со старыми традициями, знакомыми, авторитетами, репутацией было бы навсегда покончено, было бы мне стыдно перед самим собою? Не верю я в стыд перед самим собою. Это лицемерие, автономная этика Канта, в конце концов идеальное фарисейство; фарисейство в наиболее идеализированной форме: поступай так, чтобы ты сам считал себя хорошим, нравился себе самому.
Я чувствую вину и стыжусь только личного авторитета: определенного человека, памяти о нем, Бога. В связи с этим ответ Лиде: да, в Евангелии говорится и о награде, но о какой? Ребенку говорят: если ты будешь хорошо вести себя, тебя будет любить мама. Евангелие говорит: если ты будешь хорошо вести себя, тебя будет любить Бог.
В начале моей пятой Страстной недели, в начале шестого года между жизнью и житием, я снова стою на перепутье. 30 лет тому назад я записал: я жду событий, жду решения, я не принял даже решения жить, может, так и вся жизнь пройдет в ожидании решения жить. — Я всё еще не принял решения жить. В Пухолово на 67-м году моей жизни я мог принять решение жить, дверь в жизнь открывалась, и я снова не принял, побоялся. Это не субъективный страх, я хотел жить, это страх ноуменальный, я не мог совершить невозможного, это моя вина без вины, и тем большая уже не только перед Т. — перед Богом.
Я сказал: я хотел жить. И это, не знаю, верно ли. Т. была и осталась моей стеной, за которой я чувствую себя спокойно, огражденный от жизни. У меня всегда был страх жизни, и я не преодолел его и в Пухолово. И это мой грех и моя вина, тем большая, что вина без вины.
В начале 20-х гг. Шура сказал мне — я тогда увлекался Фрейдом: ты запутался в фрейдизме, — дальше я не помню, смысл был тот, что я утону в нем. Это было какое-то пророчество. Дело не во Фрейде, а в страхе жизни, в страхе принять решение жить. И не случайно еще 30 лет тому назад я написал: Т. — дверь в жизнь.
Я изгнан из Эдема, из счастья бессмысленности; изгнан за то, что не принял решения жить.
15 октября. Т. спросила: как совместить: дверь в жизнь и стена, защищающая от жизни? — Но ведь я боюсь открыть эту дверь, эта дверь и стала для меня стеной, защищающей от жизни.
Я боюсь удовлетворения, радости без страдания, счастья. Всё это было сегодня, когда была Т.
Я снова оправдываюсь, прости меня, Господи, ведь самооправдывание — обвинение Тебя. Я думаю о стеклянном корабле, о сокращении радиуса жизни. Шура был безбытный. А Н. [Ивантер], а Г. [Викторова] и семья, игра в карты, ухаживание за женщинами — что это, как не сокращение радиуса жизни? У него всё это — суррогаты сокращения радиуса жизни, но и он боялся его бесконечного расширения? Возражение мне: у него всё это только суррогаты сокращения радиуса жизни, а у меня не суррогат: Т. и мое отношение к Т. не суррогат, тогда хуже: не променял ли я небесное блаженство радости страдания на земное блаженство радости с Т. без страдания? Возражение на возражение мне: да, подлинное сокращение радиуса жизни с высшей, а не человеческой точки зрения хуже суррогата сокращения радиуса, но ведь Т. — моя энтелехия и всех нас пяти, и это не фантазия — то, что Т. говорила мне в июне о нашей общей ноуменальной сути, вся наша переписка с 1930-го года, ее слова и непосредственное отношение к «Куприянову и Наташе». Затем: невидящий, опустошенный взгляд — для чего он был послан мне? Почему или, вернее, для чего оставлена тень его? Затем — сама Т. Я не говорю о долге, о моей обязанности — всё это этика заслуг. Не долг, а повеленное мне Богом, бесконечная ответственность за Т. как моя вина без вины. Но также и с виной, и с большой виной: я понял это, читая записки Т. Но самая большая вина — вина без вины, это и есть повеленное Богом и бесконечная возложенная Им на меня ответственность.
16 октября. В прошлом году в этот день я записал: я выпадаю, всё время выпадаю в пустоту, в беспредельную пустоту.
Сейчас я не могу сказать этого. Я боюсь другого: я боюсь, что то, что я нашел, я не зафиксирую, то есть не назову, тогда потеряю.
Эти антиномии подобны, но не тожественны. Некоммуникативность я поместил слева, а коммуникативность справа, потому что коммуникативность — profanum и именно «как все», а настоящая соборность — sacrum, и самая настоящая, может, отшельника в пустыне, который прав именно потому, что он один, и в этом одиночестве достигает истинной соборности. — Всё это о том же. Сегодня полвторого ночи начал писать что-то вроде «Исповеди». У меня есть А1, А2, А3, но нет А4. С 16.Х.63 у меня особенно сильная тоска по соборности, но ничего не получалось. Соборность в том, чтобы мой ближний не был для меня он или она, но ты. А для этого: где двое или трое собраны во имя Мое, там буду и Я. Моя новая трансцендентная ситуация.
21 октября. Я хотел вместе радоваться и вместе бояться сего славного и страшного имени Господа Бога нашего. Но ничего не получилось: я говорил, как магнитофон, я не чувствовал, да и не интересовался своим ближним, он оставался для меня он. Мог ли я сказать тогда: я прав, потому что я один? Не знаю, если же прав, то что значит посланный мне пустой, невидящий взгляд? Но если и прав, то вина всё же на мне.
Сейчас я научился слушать, правда только одного человека. Я читаю записки Т., и хотя я не во всём согласен, некоторые записал бы иначе или исправил, но не исправляю, мне интересны они так, как записаны. Т. — ты, то есть Т. для меня ты.
22 октября. А. В церковности и традиционности есть ε-соблазн несторианства, в антицерковности и нетрадиционности есть ι-соблазн монофизитизма. Потому что церковность и традиция слишком материализуют дух, сама церковь, особенно у католиков, замещает Христа; антицерковность и нетрадиционность абстрагирует дух, лишая его тела: церковь — тело Христово.
В. В церковности и традиционализме есть ι-соблазн монофизитизма, потому что церковь, традиция и авторитет дают принципы единства, подавляя свободное различие. Антицерковность и нетрадиционализм — ε-соблазн, потому что ничем не ограниченная внутренняя свобода создает произвол и лишает опоры в единстве.
Разделение
