Может быть, обстоятельства складывались так, что подлости не требовалось. Не хочу вдаваться в анализ. Констатирую факт � совесть моя спокойна.
То, чему меня учил дед, я пронес через всю свою жизнь. А учил он меня верности! Верности делу, которому я служил всю жизнь, верности своей Родине. И единственному праву человека, рожденного на нашей Земле: если суждено (а я был участником почти всех войн моей страны)�� умереть за Родину с достоинством.
Вот, собственно говоря, преамбула к тому, что я хотел бы вам сказать.
Целый ряд фактов, о которых стану писать, известны мне лично, о ряде других � слышал из первых уст!
К примеру, совершенно естественно, что сам я не мог бы точно воспроизвести картину своего рождения, поскольку еще находился в утробе матери. Но с ее слов и по рассказам ближайших родственников, присутствовавших в столь знаменательный, можно сказать исторический, момент, эту картину удалось восстановить, что я уже и сделал на предыдущих страницах.
Возвращаюсь к людям более близким мне по родству.
Мой дед по материнской линии � Леон Лазаревич Аптекман � служил на Кавказе. События развивались в 1861 году. Полк с Кавказа был переведен в Туркестан. И в ряде экспедиций против хивинцев и бухарцев участвовал дед Аптекман. Он был человеком необычайной храбрости и решительности. За годы военной службы он четырежды (!) был награжден орденом Святого Георгия. Солдатским орденом. Стало быть, в конце военной службы, когда он демобилизовался, Леон Лазаревич Аптекман был полным Георгиевским кавалером.
Ну что такое был полный Георгиевский кавалер в старое время, надо знать! Это было очень почетно!
Когда, уже живя в городе Ростове-на-Дону, где он открыл хлебно-комиссионную контору, дед Аптекман входил в офицерское собрание 136-го Таганрогского полка, располагавшегося в Ростове, все присутствовавшие офицеры вставали, чтобы его приветствовать.
Леон Лазаревич был человеком мудрым, силы физической необычайной и удивительной честности. О своем деле он говорил: �Наше дело � копеечное!�
Хлебно-комиссионная контора получала прибыли копейку с пуда собранного зерна и копейку в месяц за прокат мешка. И при всем этом � дело было огромное, потому что пудов были тысячи! А мешок � новый � стоил 50 копеек. Таким образом, прокат его оборачивался. Он возвращал свою стоимость за четыре года. А затем служил уже чистой прибылью. Если мешок портился, его чинили и вновь пускали в дело. Хлеб привозился в ростовский порт в мешках. Иногда уходил в мешках, а иногда тут же ссыпался в специальный бункер, а то и прямо на корабли, которые увозили зерно в далекую Францию.
