Обрисовались враги партии, но чётко выделились и друзья. Тогда же, в начале 10-х годов ХХ века, в партии определилось её будущее «твердокаменное» ядро: Ленин, Сталин, Орджоникидзе, Спандарян, Калинин, Стасова, Шаумян, Свердлов, Дзержинский…
Определилось и место такой якобы «нефракционной» фигуры, как Троцкий. В статье «О нарушении единства, прикрываемом криками о единстве», Ленин «пришил все пуговицы» к политическим одеждам Троцкого:
«С 1912 года, уже более двух лет, нет в России фракционности среди организованных марксистов, нет споров о тактике в единых организациях, на единых конференциях и съездах. Есть полная разорванность между партией, … заявившей в январе 1912 года о том, что ликвидаторы не принадлежат к ней, и ликвидаторами. Троцкий называет это положение дела „расколом“ и о таком наименовании мы будем говорить особо. Но остаётся несомненным фактом, что слово фракционность расходится с истиной.
И когда Троцкий говорит нам о „хаосе фракционной борьбы“, то… отжившее прошлое говорит устами его.
…Троцкий любит звонкие и пустые фразы – это известно, но словечко „хаос“ есть не только фраза, а перенесение… на русскую почву современной эпохи заграничных отношений вчерашней эпохи. Вот в чём суть дела…»[552]
Отметая провокационное обвинение Троцким большевиков в «расколе», Ленин провёл – с цифрами – анализ ситуации, и далее писал:
Вы нас обвиняете в раскольничестве, тогда как мы перед собой на арене рабочего движения в России ровно ничего кроме ликвидаторства не видим… «Нефракционность» Троцкого есть именно раскольничество в смысле самого беззастенчивого нарушения воли большинства рабочих[553].
Итак, размежевание произошло.
Ещё были сильны меньшевики, уводившие рабочих в чисто экономическую борьбу… Усиливались в России эсеры, утверждавшие своё политическое реноме эффектными взрывами бомб… Налаживали отношения с царской администрацией кадеты, торжествовали октябристы и монархисты…
Но все они были для Ленина в перспективе политическим «отстоем» – он был уверен в революционном будущем успехе России, а такой успех могла дать лишь та партия, за которую боролся он, и которую он теперь будет развивать уже без соглашателей и без дураков.
Без дураков в прямом и в переносном смысле слова.
Стратегия определилась давно, ещё Марксом и Энгельсом в XIX веке: пролетарская революция, низвержение капиталистической собственности (точнее – преобразование её в общенародную собственность) и обретение трудящимися массами политической власти.
Верную же тактику определял – уже в ХХ веке, Ленин: боевая партия, идейное единство, усиление влияния партии среди рабочих, всё расширяющаяся агитация и пропаганда среди всего населения России, но особенно – во всё той же рабочей среде, с максимальным использованием агитации при любой легальной возможности.
Главная задача при этом: многообразно доказывать прогнившую природу самодержавного строя и не только его антинародный, но и его антинациональный характер.
Надо было показывать, что якобы получившая «конституцию» и «парламент» в виде Государственной Думы, Россия остаётся страной, не имеющей ни подлинных гражданских свобод, ни подлинно национальной экономики, и указывать выход в народной республике.
17 июня 1912 года в легальной большевистской газете «Невская Звезда», издаваемой в Петербурге как новая ипостась закрытой «Звезды», появилась хлёсткая статья «Капитализм и „парламент“». Она была опубликована Лениным за подписью «Не-либеральный скептик», и там Ленин сказал, как отрезал:
«Парламента у нас нет, – но парламентского кретинизма среди либералов, парламентского разврата среди всех буржуазных депутатов у нас сколько угодно»[554].
Это же надо!
Дать формулу, разящую врагов народного счастья и через сто лет! Это ведь Ленин не только о царской Думе сказал, но и о нынешней «россиянской» «Государственной» Думе, о «партии» «Единая Россия», о разного рода жириновских…
И не поймёшь – то ли Ленин был настолько прозорлив, то ли мы настолько деградировали и оскотинились, что сами себя политически отбросили на век назад, и по сей день этого не поняли?
В той же статье есть и ещё одно место, написанное как будто бы сегодня:
«III-я Дума решила премии выдавать отечественным машиностроителям. Каким отечественным? – „Работающим“ в России!
А посмотреть, – и окажется, что как раз иностранные капиталисты перенесли свои заводы в Россию. Таможенные пошлины высоки, – прибыли необъятны, вот иностранный капитал и переселяется внутрь России. Американский трест – союз миллионеров-капиталистов – построил, например, громадный завод с.-х. машин под Москвой, в Люберцах. А в Харькове капиталист Мельгозе (германский подданный. – С.К.), а в Бердянске капиталист Джон Гриевз (английский подданный. – С.К.) строят сельскохозяйственные машины. Не правда ли, как много „истинно русского“, „отечественного“ в этих предпринимателях?»
Читаешь это и думаешь: хорошенькое дельце! От чего ушли в ХХ веке – с Лениным, к тому сейчас пришли в XXI веке – без Ленина, но с Ельциным и Путиным-Медведевым…
Н-да…
Всего через пять лет ленинские декреты превратят эти иностранные заводы в России в заводы России – одним росчерком пера! Но как многое должно было произойти, чтобы это стало возможным, чтобы народы России решили стать хозяевами своей собственной страны. Собственно, это и не стало бы возможным, если бы не упорная работа Ленина и его партии по политическому просвещению народных масс.
Наиболее массовые легальные возможности в этом отношении предоставляла думская трибуна, и Ленин обратил на предвыборную работу большевиков всё своё основное внимание в 1912 году.
Выборы в IV Думу должны были состояться осенью, и Ленин делил время между организационными делами и публицистикой.
В двадцатых числах июня 1912 года Ульяновы переехали из Парижа в Галицию, в австрийский (тогда) Краков. Вначале поселились в предместье, однако тут было далеко до вокзала, а Ленин почти ежедневно ходил отправлять письма в «Правду» скорым ночным поездом – чтобы статьи успевали вовремя. Поэтому в конце августа переехали на новую квартиру рядом с вокзалом. В двух комнатах стояли три простые кровати (мать Крупской тоже переехала за детьми в Краков), два стола, несколько стульев и табуреток, плюс – полки для книг.
