я не прожил, а продумал, а мысли пережил. И в мыслях перешел предел дозволенного, поэтому жертва. Это не значит, что мысли ненужные или плохие, плохо в них, во-первых, некоторый личный оттенок, но не в том, что записано, и не в том, как записано, а в каком-то моем личном экзистенциальном отношении к ним, в незафиксированной фиксации их, то есть в фиксации настолько экзистенциальной, что ее невозможно зафиксировать словом; или в том, что я не нашел адекватного слова для их фиксации, то есть не покаялся. Это во-первых. Во-вторых, в некоторой недозволенной полноте мысли. Но мои вещи и «Принадлежности» необходимы всем, и читающие их не станут жертвой, может, даже найдут путь к оправданию. Во-первых, может, они найдут адекватное слово — покаются за меня. Во-вторых, никто не может экзистенциально пережить все мои мысли, каждый найдет то, что ему нужно. Я стал жертвой именно в полноте мыслей. Может, поэтому у меня так часто выбор невыбора: добру и злу внимая равнодушно. И всё же: всю жизнь у меня leidenschaftliches Leiden, и оно прорывало мою Nichtleidenschaft и равнодушие к добру и злу, я всё время ел и ем себя.
Это похоже на самооправдывание, но здесь действительно есть какой-то противоречивый круг: leidenschaftliches Leiden в Nichtleidenschaft, ревность о доме Твоем в унынии, бесконечная слабость духа и в ней же бесконечно сильная тоска по отсутствующей силе духа. Но ведь бесконечно сильная. Я не оправдываюсь, я только ем себя. Но ведь ест себя мой грех. Но ведь я сам ем себя за грех. И снова: я сам — тогда грех. Но разве сам? Что я вообще могу делать сам?
17 августа. Выготский говорит, что социальное — это не коллективное, скорее личное. Но тогда это не социальное, а соборное и скорее антиобщественное, соборность именно противополагается общественному, как sacrum — profanum. Искусство не социальное и не общественное, а личное и соборное, тогда: антисоциальное и антиобщественное. Социальное и общественное автоматизирует, униформирует, а еще формалисты говорили, что искусство — остранение, уничтожение автоматизма. Социальное — profanum и общее, искусство, всякое, в какой-то степени sacrum — лично соборное и тайна.
У Выготского самое интересное, может, не то, что он говорит, а чего недоговаривает и сознательно или бессознательно подразумевает. Например, его цитаты из Спинозы о возможностях тела, упоминание теории Рутца — Сиверса — это эстетически-практическая интерпретация сказанного в Евангелии: Слово стало плотью.
Может, только в первобытном обществе profanum почти отожествлялось с sacrum. Муравей, изолированный от муравейника, как бы хорошо ни кормить его, вскоре умирает. Почти так же первобытный человек, вырванный из своего общества. У древних иудеев высшим наказанием было не только побивание камнями, но и изгнание из общества. Только наивное, по терминологии Шиллера, искусство социально соборно, но уже Песнь песней, Книга Иова, может, большинство книг Старого Завета уже не наивно, не социально-соборно, а антисоциально и лично-соборно.
Мое Царство не от мира сего, сказал Христос. Всякая религия в какой-то, хоть небольшой, степени не от мира сего, Благая весть абсолютно не от мира сего. Тогда всякое большое искусство, хотя бы в некоторой степени, не социально-, а лично-соборно, то есть антисоциально. Может, есть общий корень всякой соборности, личной соборности — молитва, в чистой форме только — в Благой вести, полностью отрицающей мир сей, то есть социальность. Автономная мораль (рыцарь нравственности, по Кьеркегору) материализуется в праве. Связь государства и государственности с автономной этикой — Фихте, Гегель, Коген, Штаммлер. Но рыцарь веры вне нравственности, гимн любви апостола Павла не имеет ничего общего с автономной этикой, они несовместны. Бог обращается не ко всем, а к каждому в отдельности. Тогда и соборность — самое личное и интимное: где собраны двое или трое во имя Мое, там буду и Я. И также искусство — личное, интимно-соборное, хотя бы прямо ничего и не говорило о вере и Боге.
Социальное — агрегат, который официальная государственная религия кощунственно пытается освятить и превратить в органическое соборное единство.
Схема: органическое социально-соборное единство, sacrum — profanum (золотой век); абсолютное разделение социального — profanum и соборного — sacrum (Благая весть); кощунственное освящение социального, кощунственная попытка отожествить profanum с sacrum. Но золотой век был только до грехопадения Адама, то есть до истории, в истории же — только некоторое приближение к нему в древнейшие времена.
25 октября. Читать Послания, даже апостола Павла, сразу же после Евангелия рискованно, то есть соблазнительно: слишком велика пропасть между Богочеловеком и хотя бы самым мудрым человеком. Навязчивое плебейство убедительности, навязчивость, назойливость, глупость ума и убедительности даже мудрых человеческих высказываний. Иногда это чувствуется даже у апостола Павла, чаще не в содержании, а в форме высказывания, хотя большей частью он не убеждает, а уязвляет. Затем его смирение, иногда это смирение паче гордости: чувство собственного достоинства — не часто, но всё же бывает. Христос Сам называет Себя Сыном Божиим, говорит: Я и Отец — одно, — но у Него и это звучит скромнее и смиреннее, чем смирение раба Христова и «некоего изверга» Павла.
О некотором факте. Как бы ни относиться к Богочеловечности Христа и к чудесам в Евангелиях, даже Луки, в них есть некоторый такт чудесности, то есть как чуда, чего нет в Деяниях и часто и у апостола Павла.
6 ноября. Дневник Е. Иванова и «Воспоминания о Блоке» Павлович.
Последнее разделение:
Я говорю тенденция, потому что полностью, реально взял на Себя всю вину-culpa только Христос, и полностью отверг вину-culpa, пожелав обладать виной-causa, только антихрист. Личность — только через принятие на себя вины-culpa, значит, в стремлении и в конце концов вере в Христа, принявшего на Себя всю вину-culpa. Дьявол не анти-Бог — это манихейство или язычество, а анти-Христос, то есть антихрист, поэтому, как полностью отвергший вину-culpa, безличный, имеет не лицо, а личину. (Народные поверья: у дьявола спина заменяет лицо, на бесовских шабашах дьявола или его заместителя целуют в зад.)
Я понимаю слова Гоголя, сказавшего, что умом он понимает, что Христос — Богочеловек, потому что человек не мог так понять человеческую природу, а веры не хватает. Он называл это черствостью души. Я могу понять даже слова Розанова, не записанные, а шепотом с великим страхом сказанные Мережковскому: я не люблю Его (Христа). Розанов: «У Бога два сына — мир и Христос. Оба прекрасны, хотя второй прекраснее; но Он требует отречься от первого сына, а я люблю и первого сына и не могу отречься от него» («Метафизика христианства»). В этих словах чувствуется бесконечная
