неизвестный ответ на неизвестный вопрос. Одна из окрестностей неизвестного ответа — трансцендентность и имманентность Бога, и обе должны быть радикализированы до последней степени: самое далекое абсолютно не мое — самое близкое абсолютно мое. И в этой окрестности заключены другие окрестности, например Бог абсолютно и Бог в моей абсолютной субъективности, и первое, и второе само по себе уже антиномично. Абсолютно: вне- или надмирность Бога, и Бог в мире, в котором и волос не упадет с головы моей без Его воли. Соблазны: деизм, как равнодушие к Богу, и пантеизм, как равнодушие к себе, сотворенному по Его образу и подобию, — к своей абсолютной субъективности. Фатализм, как мусульманская детерминизация личности, и акосмизм, как уничтожение себя, своего призвания — стать субъектом трансцендентной ситуации. Соблазны абсолютной субъективности: абсолютно не мое односторонне трансцендентируется настолько, что Бог становится только абстрактной идеей Бога — causa sui. Или односторонне имманентизируется настолько, что растворяется в моем субъективном отношении к Богу. В пределе обе — атеизм. Применение к Кьеркегору, Барту, Бультману, Ясперсу.
3 апреля. Я пишу сейчас почти каждый день, иногда несколько строк, иногда несколько страниц, иногда больше. Иногда несколько минут, иногда несколько часов. А остальное время лежу на кровати в бесовской абулии, в бесовском парении мыслей — новая форма игнавии, уныния, боли и тяжести бытия. Избавляет только сознание некоторой устойчивости в энтелехии, и прямо — Он Сам.
Я думал и вчера говорил Т. о Пушкине, которого очень люблю: «Воспоминание» («Когда для смертного…»), «Как с древа сорвался предатель ученик», «Пророк», «Отцы пустынники», «Странник», поздний Пушкин и многое др. Но «Пока не требует поэта» — некоторая ограниченность, предельность Пушкина. Он и понятия не имел о метатеологии. Пушкин ставит себе границы. Они очень отдаленные, он понимает очень многое, и всё же это границы. Лермонтов не ставит себе границы, границы его в бесконечности: сны-мучители, потенцирование действительности, выход за действительное. Н. М. сказал: если бы Лермонтов дожил до лет Пушкина, он был бы больше Пушкина. Н. М. неправильно выразился: «если бы» — неправильная формулировка. Надо сказать так: потенциально Лермонтову дано было больше, чем Пушкину, но Пушкину дано было актуализировать в предназначенной ему области больше, чем Лермонтову. Что важнее: осуществить в предназначенной, но всё же ограниченной области или обещать в почти неограниченной области? Не знаю. Гоголь тоже почти бесконечно трансцендентирует возможное. Л. говорил, что в последних вещах Пушкин вступил на этот путь.
«Пока не требует поэта» — это очень разумно, с человеческой точки зрения разумно, так же разумно, как слова первосвященника: есть 6 дней в неделе — тогда и исцеляйте и исцеляйтесь, но не в седьмой. Это очень разумно с человеческой точки зрения, предохраняет от бунта и революции, но не с Божеской. С Божеской — это богохульство.
У Лермонтова и Гоголя не apeiron, как у Белого, а бесконечное трансцендентирование. Они преодолевают возможное и выходят в невозможное. Это всегда связано с крушением. Но, может, крушение их попыток выйти в невозможное выше самых совершенных реализаций ограниченного возможного у Пушкина, как бы далеко он ни ставил этих границ. Самое важное: ставить или не ставить границ, хотя и в невозможном. Невозможное для людей возможно для Бога. То есть Бог совершает в человеке то, что он сам совершить не может, своими силами не может.
5 апреля. Я не понимаю великодержавного патриотизма. Зачем мне надо, чтобы русские эксплуатировали и угнетали грузин, армян, латышей, эстонцев? Мой родной язык русский, я думаю и пишу по-русски, с 12 лет я воспитывался на русской литературе, позже на Библии и Евангелии. Моя родина, как и всех людей, — Эдем. Но оттуда я изгнан. Я бесконечно тоскую по моей родине, из которой я изгнан. Вторую родину я получил в России. Не в великодержавной Победоносцевской или Леонтьевской России, а в Московской и Петербургской Руси. Мне этого достаточно. Моя новая родина всё время напоминает мне о потерянном Рае — Гоголь, Достоевский, Чехов, Пушкин и Лермонтов, Тютчев и Лесков. Я иудей и русский одновременно, русский не в великодержавном смысле, я москвитянин и петербуржец; когда я был в эвакуации, я понял, что значит ностальгия: я скучал и тосковал по Петербургу. Там я всё время болел, даже физически, а приехав в Петербург, выздоровел. Кто я? Русский, иудей, петербуржец. И москвич.
Я думаю по-русски, но с иудейским уклоном. Каждый христианин, независимо от национальности, думает с иудейским уклоном. Христос сказал: я пришел не нарушить, а исполнить закон. А закон сказан в иудейской книге — Старом Завете. Но если нет иудейского закона, то есть индусский, эллинский, языческий. Пустота должна быть заполнена.
Моя первая (или вторая) национальность — иудейская — предохраняет меня от язычества, от секуляризации духовного, от profanus, от всякого либерализма и гуманизма. Иудейство — это теономный склад ума, строй души, leidenschaftliches Leiden христианского зилотизма. Без этого нет и веры в Бога, только вера в веру в Бога, культурная эллинская, индусская или какая угодно другая комфортная фальсификация веры.
22 апреля. В связи с разговором с М. я перечел четвертую часть «Рассуждения» (добавления к «Видению»). Она не удавалась мне очень долго, и только в январе прошлого года я неожиданно очень быстро закончил ее. Телеологичность ее — связь с неслучайной случайностью — сейчас мне ясна. Тогда, не знаю, понимал ли я это, сейчас понимаю: «возьмите иго Мое на себя… ибо иго Мое благо и бремя Мое легко». Я взял на себя Его иго, я стремился к страданию, к радости страдания, я жил радостью страдания и желал страдания. А Бог послал мне радость. Принятие радости и было смиренномудрием. Раз Бог послал мне ее, я не мог не принять. Но я мог думать, что я сам добился ее, или наоборот — противиться ей, противиться только в некотором оттенке мысли, потому что актуально противиться Богу, то есть не принимать того, что Он посылает мне, я не могу. И всё же я не сразу понял, что это дар Бога мне. Я не только не мог, но и не желал противиться неслучайной случайности, и всё же до 5.VI было, я не скажу — сомнение, а некоторое недоумение. И еще одно «всё же»: мой монофизитизм. Я знаю, что это грех, моя вина, вина без вины. И вина перед Т. Как во всём, и в этом есть некоторая телеологичность. Но что сказать о ней — я не знаю. …не став им, я и стал им? Или это новое жало в плоть, новое иго и бремя?
Первая ступень смиренномудрия: безропотно и смиренномудро принять посылаемое мне Богом страдание. Я принял
