Ознакомительная версия. Доступно 42 страниц из 276
декабря 1934 года) сохранились в архиве только в переписанном в 1950-е годы виде (местонахождение оригинала нам неизвестно), поэтому читатель должен в дальнейшем иметь в виду, встречая в нашем повествовании цитаты из дневника за эти полтора года, некоторую сглаженность, которую придало записям позднейшее редактирование (после 4 декабря 1934 года мы будем цитировать оригинальный дневник, добавляя иногда некоторые важные штрихи мемуарного характера из позднейшей редакции).
В день, когда Елена Сергеевна начала свой дневник, Булгаков работал уже над 8-й главой романа, о которой упоминал в письме Вересаеву; была исписана целая тетрадь и начата новая. (Примечательно, что в тот же день, когда делается первая запись в дневнике, посвященном главным образом его литературной жизни, – писатель ставит и первую дату в рукописи своего романа и далее на протяжении нескольких лет стремится неукоснительно датировать каждое обращение к рукописи.) Замысел, не оставлявший его в эти годы, с силою притянул к себе, чтобы более не отпускать до смерти.
Каков же был роман, возникавший почти в буквальном смысле из пепла осенью 1933 года? Нам кажется несомненным, что прежний замысел (очертания которого нам, увы, неизвестны до конца) подвергался существенной перестройке.
В прозе Булгакова первого московского пятилетия легко заметить два потока – один из них изливается в формах сатирического гротеска, вне автобиографического материала, другой представляет собой как бы олитературивание биографии (обычно по горячим следам – когда некий биографический период, к выделению которых в своей жизни Булгаков питал особое пристрастие, завершался, он тут же описывался) в форме записок, то есть хронологически последовательно организованного повествования от первого лица, с множеством временных вех (повествователь ведет счет лет, сезонов, месяцев, дней, времени суток).
Возможно, что роман «Копыто инженера» был не только начат в 1928 году, но и задуман в целом как продолжение линии сатирического гротеска (разумеется, сильно осложненной благодаря введению в роман на первых же этапах работы Христа и Дьявола). В тех 15 главах, которые написаны были в 1928–1929 годах, нет, как кажется, следов автобиографического материала, нет того, кто писал какое-либо сочинение литературного характера, – есть только ученый (сравним хотя бы с повестью «Роковые яйца», где действует ученый, профессор с мировым именем), занимающийся главным образом Средневековьем. О несомненном видоизменении замысла свидетельствовала поэтому фигура нового героя, появившаяся в черновых набросках 1931 года, героя, принесшего с собой, как это уясняется из изучения первой полной редакции романа (1932–1936), автобиографическую тему. Таким образом, два сюжетно-тематических направления творчества соединились.
В пользу нашей гипотезы о том, что герой, названный впоследствии Мастером, входит в замысел романа не ранее 1930–1931 годов, говорит то обстоятельство, что на протяжении всей третьей редакции, писавшейся начиная с 1932 года, этот герой сюжетно не пересекается с Иваном. Только на этапе обширных дополнений к третьей редакции, делавшихся уже после чернового ее завершения, новый герой «помещен» автором в лечебницу (до этого он, несомненно, был в лагере или ссылке, как показывает тот костюм, в котором появляется он, вызванный Воландом, в рукописях, датированных январем 1934 года: «Ватная мужская стеганая куртка была на нем. Солдатские штаны, грубые высокие сапоги…») и там встречается с Иванушкой. Связи и пересечения героев – столь важная черта сюжетики романа, что несвязанность между собой двух героев вплоть до конца третьей редакции и появление этой связи в дополнениях к ней должны свидетельствовать, на наш взгляд, о сравнительно позднем вхождении в замысел романа одного из них.
Одновременно из романа исчезает один из героев первой редакции – Феся.
Разгром «пречистенской» гуманитарной среды, произведенный в 1929–1930 годах, не остался, на наш взгляд, без последствий для романа, первое авторское чтение которого эта среда слушала еще в полном своем составе… Изображать специфическую биографию этих «эрудитов» с иронией, пусть даже и мягкой, у автора, возможно, уже не подымалась рука.
Новый герой впервые появляется в романе и рассказывает свою историю Ивану в 13-й главе – после вечера Воланда в Варьете: т. е. композиционно на том же самом месте, где рассказана была в первой редакции история Феси (11-я глава первой редакции), что служит дополнительным, как кажется, указанием на то, что Мастер заместил Фесю в романе.
Несомненно, именно Фесе, специалисту по демонологии, была уготована в романе, как он складывался в 1928–1929 годах, встреча с Воландом, к которой он был так же подготовлен своими занятиями, как герой последующих редакций Мастер, и так же в противоположность Ивану и Берлиозу. Берлиозу же с его поверхностной начитанностью как устойчивым признаком, сохраняющимся во всех редакциях романа, Феся должен был, возможно, противостоять в структуре романа своей «феноменальной эрудицией». В первой редакции Иван Бездомный должен был, видимо, к концу романа исчезнуть из современного плана (как реликт этого его места в первоначальном замысле можно интерпретировать сцену в третьей редакции, где мертвый Иван появляется перед Воландом и Маргаритой) – хотя нельзя исключать и встречу его с Фесей (если иметь в виду тему интеллигенции и народа, присутствующую в 11-й главе). Берлиоз же погибал еще в начале романа, как и в последующих редакциях. Можно думать, что именно Феся должен был остаться в поле современной жизни и занять, возможно, место в сюжете, близкое к месту Ивана в Эпилоге романа (в последней его редакции).
Именно рукописи романа, главным образом сличение редакций 1928–1929 и 1931–1933 годов, заставили предполагать в промежутке между ними – когда работа над текстом остановилась – некий импульс, толчок, вызвавший быстрое соединение, сплавление двух линий творчества. Второе предположение заключалось в том, что этот толчок был не литературного, а биографического характера. Произошло событие такой биографической значимости, которое разрушило творческий стереотип последовательного ретроспективного отражения биографии, потребовало новых форм ее осмысления.
Этим событием было, несомненно, письмо 1930 года, последующий разговор со Сталиным и, главное, ретроспективное осмысление течения разговора и тех полутора лет, которые оценивались Булгаковым как развертывающиеся последствия его собственных поступков (письмо и ответные реплики в разговоре).
Мрачные размышления о непоправимости прошлого, о подведении итога жизни, о пяти роковых ошибках, зафиксированные в письмах к Попову января—апреля 1932 года, ощущение какой-то дьявольской ловушки, самим же невольно и подстроенной, – вот тот психологический фон, на котором совершалась кристаллизация нового замысла.
Современные исследователи (Б. Гаспаров, Л. Флейшман) правомерно обращают внимание на значение смерти Маяковского для нового этапа замысла романа. Действительно, уверившись, по-видимому, с течением времени в прямой зависимости знаменательного звонка от только что разыгравшейся трагедии смерти Маяковского (не забудем при этом, что, по свидетельству С. А. Ермолинского, Булгаков «уверенно связывал разрешение, выданное на отъезд Замятину, с самоубийством Маяковского – а вдруг, мол, этот тоже возьмет да и стрельнет в себя…»), Булгаков, несомненно, заинтересовался последними месяцами жизни Маяковского и увидел, возможно, нечто не
Ознакомительная версия. Доступно 42 страниц из 276
