в сотый раз сказала она в ответ на его уговоры. – Ну что ты будешь делать один, без гроша в большом городе? Подумать страшно…
– Но я же стану знаменитым, мама! Правда, ты поверь мне! Так всегда бывает: вытерпишь ужас сколько плохого, а потом зато станешь знаменитым. Это я слышал в театре, и в книгах то же написано.
Ссылка на книги не могла убедить Марию, но она пошла на уступки и обещала сходить к гадалке. Пусть та раскинет на картах, погадает на кофейной гуще, а тогда посмотрим… Ханс Кристиан ухватился за это обещание и не давал ей покоя, пока она не отправилась в госпиталь к старухе, славившейся умением предсказывать будущее.
Наверно, гадалка сочувственно отнеслась к желанию мальчика уехать, а может быть, просто хотела польстить клиентке, расхвалив ее сына, потому что и карты, и кофейная гуща напророчили юному искателю счастья ослепительное будущее.
– Цветок счастья мальчика цветет не здесь, его надо искать далеко отсюда! – бормотала старуха, вглядываясь в кофейную гущу. – Сейчас как раз наступает подходящее время для этого.
– Неужто ему вправду надо ехать? – дивилась Мария, ловившая каждое слово гадалки. – Поглядите еще, матушка, хорошенько!
– Теперь я вижу звезды, – объявила гадалка, помолчав. – Вот еще и еще… Так и вспыхивают кругом!
– Да что бы это могло означать?
– Наверно, это фейерверк. Их ведь зажигают по праздникам в честь важных особ. Так вот, не иначе, как в честь вашего мальчика будет такой фейерверк!
Мария была побеждена. Ханс Кристиан прыгал по комнате, натыкаясь то на стол, то на верстак.
– Видишь, мама, я же говорил тебе! – кричал он.
– Интересно, где это мы возьмем денег ему на дорогу? – проворчал из своего угла Гундерсен. – Даром-то ведь в Копенгаген не повезут, а своей кареты у парня вроде еще не завелось. Разве что старухины звезды предложить вместо платы…
Но оказалось, что и это препятствие преодолимо. Недаром Ханс Кристиан уже два года с железной твердостью опускал в копилку каждую монету, полученную от своих состоятельных доброжелателей. Теперь копилка была разбита, и в ней набралось целых тринадцать ригсдалеров. Эта сумма представлялась огромной и матери, и сыну. Окончательное разрешение на отъезд было дано, и Мария сама договорилась с почтальоном, что он за три ригсдалера довезет мальчика до Копенгагена: он будет «слепым», то есть безбилетным, пассажиром и сядет в дилижанс за воротами Оденсе, а вылезет у ворот Копенгагена.
– Я это так, только чтобы он отстал, ему разрешила, – оправдывалась Мария перед соседками. – Он ведь мне ни минуты покоя не давал. Ясное дело, что он ни в какой Копенгаген не поедет. Пусть себе прокатится до Нюборга, а там, как увидит море – сразу испугается и вернется домой. Тут-то я его и отведу, наконец, к Стегману.
6 сентября 1819 года худенький длинноногий четырнадцатилетний мальчик с узелком в руках смотрел с Фредрикоборгского холма на расстилавшийся перед ним Копенгаген.
Голова его слегка кружилась. Прямо не верится, что это он, Ханс Кристиан с улицы Монастырской мельницы, стоит здесь и смотрит на все эти башни, шпили церквей, на огромные дома… Где-то среди них должен быть и королевский театр – его замок, его заветная цель. Ему казалось, что он попал в совершенно другой мир и Оденсе где-то в недостижимой дали, а не в тридцати двух милях. Неужели только три дня назад почтальон затрубил в рог, тронулась тяжелая карета, замахали платками плачущие мать и бабушка?
На минуту он почувствовал себя таким одиноким и крошечным перед лицом большого незнакомого города, что не удержался от слез. Но они быстро высохли: не время плакать, надо действовать решительно и энергично. Сейчас он найдет какой-нибудь постоялый двор и оставит там свой узелок, а потом – в театр, не медля ни минуты. Одет он был, по его мнению, наилучшим образом: сшитый к конфирмации костюм и сапоги – почти новые! – дополняла старая шляпа, съезжавшая до бровей. Ее он получил в подарок от аптекаря. А в кармане у него лежало рекомендательное письмо к знаменитой балерине Шалль, добытое довольно-таки необычным способом.
Полковник Гульдберг уехал на маневры в Гольштейн, и Ханс Кристиан, мысленно перебрав именитых граждан Оденсе, остановился на издателе газеты и владельце типографии Иверсене. Старик пользовался в городе большим уважением, известен был любовью к театру. Нечего сомневаться, что его рекомендация и в Копенгагене будет иметь вес!
Правда, Ханс Кристиан не был знаком с Иверсеном, но в таких крайних обстоятельствах этим можно было пренебречь. Он явился в усадьбу Иверсена «Маркин холм», смело прошел по длинной тополевой аллее, идущей вдоль оденсейского канала, мимо деревянной пушки и деревянных гренадеров, поставленных на берегу возле игрушечной вахты, отдал глубокий поклон веселым девочкам, внучкам Иверсена, игравшим в саду, а затем старый слуга провел его прямо в кабинет к хозяину. Тот с удивлением выслушал просьбу незнакомого мальчика, попытался отговорить его от рискованного путешествия, но Ханс Кристиан с убеждением ответил, что это был бы очень большой грех – отказаться следовать своему призванию. Старик улыбнулся и взялся за перо. Правда, он не был знаком с балериной, но Ханс Кристиан уверил его, что это не имеет значения.
– Все-таки я уверен, что мадам Шалль о вас слыхала, – сказал он. – Ведь вас все знают!
И вот плотный конверт, надписанный твердым изящным почерком, у него в руках. Теперь он не сомневался в успехе, ведь знаменитой балерине достаточно сказать несколько слов, чтоб ее протеже немедленно приняли в актеры!
Все продумано, не надо тревожиться, как бы то ни было, а он добьется своего!
Глава 3
Поиски волшебной лампы
Копенгаген, насчитывавший тогда до ста тысяч жителей, должен был показаться огромным пришельцу из Оденсе. Но по сравнению с Лондоном или Парижем датская столица выглядела тихой провинцией, сохранявшей живописный средневековый облик и обычаи старины.
Под мелодичный перезвон колоколов на многочисленных древних башнях (Копенгаген так и называли – «город башен») проходили вечерами по улицам ночные сторожа с лесенками и зажигали заправленные ворванью фонари, служившие уже добрую сотню лет. Ровно в полночь запирались городские ворота, а ключи от них хранились во дворце. Пожелавшим войти в Копенгаген или выйти из него без ведома самого короля пришлось бы карабкаться через высокий вал, окружавший город, а это было не так-то легко. Если в городе случался пожар, король Фредерик скакал на своем белом коне к месту происшествия и лично отдавал нужные распоряжения. Из него, несомненно, вышел бы хороший брандмейстер, но, к сожалению, судьба распорядилась иначе.
Слабоумный король Кристиан VII, наконец, умер,
