Майк, – это будет не раньше следующей осени.
Некоторое время мы ехали вдоль набережной, потом свернули на юг к центру города.
– Ну, а сам-то ты как, чёрт возьми? – спросил Майк.
– Хорошо, – ответил я. – Пытался дозвониться до тебя в прошлом месяце, когда мы были здесь – кажется, то был уикенд, суббота, – но ты не ответил.
– Вероятно, тогда я катался на лыжах в Тахо, – ответил Майк.
– На лыжах? – фыркнул я. – Не знал, что ты лыжник.
– Ну, не совсем, но иногда прикидываюсь.
– Ясно, – сказал я, закуривая сигарету. – А я пытался разок – это был кошмар.
Майк открыл пепельницу на приборной доске.
– Не желаешь воспользоваться этим? – спросил он. – Или всё ещё предпочитаешь свои брюки? – Мы оба рассмеялись. – Значит, у тебя всё хорошо? Тебе нравится то, чем ты занимаешься?
– О, да, очень, – сказал я. – Всё просто отлично. Я только и делаю, что целыми днями плаваю, играясь со своим личным корабликом, получая за это неплохие деньги. Меня это вполне устраивает. Узнаю многое о двигателях и прочем. Подружился там с одним из механиков, и он многому меня научил. Я хотел взять его сегодня с собой, но он не смог.
– У тебя ведь скоро отпуск? – спросил он. – Сколько ты был в море, почти пять месяцев?
– Отпуск? – произнёс я. – На кой хрен мне сдался отпуск? Я уже в отпуске, чел. Это были самые спокойные пять месяцев в моей жизни. Ни свиней, пытающихся вынести твои мозги; ни заголовков, кричащих тебе в лицо; ни долбаных баб, выносящих тебе мозги. Чёрт, Майк, там нет светофоров, нет расходов, нет электрических компаний, нет съёмных квартир, нет политиков, нет генералов, нет колдобин, нет придурков, нет…
– Ладно, ладно, – рассмеялся Майк. – Я тебя понял.
– Никаких сраных проблем, чел. Красотища. Я словно в раю.
– Пока что, – задумчиво произнёс Майк.
– Навсегда, чел, – мгновенно ответил я. – Я дома. Наконец-то свободен, наконец-то свободен, слава Господу всемогущему, наконец-то свободен.
Майк начал было отвечать, но потом медленно помотал головой и оставил без внимания то, что хотел сказать. Мы остановились перед домом на Риволи-Стрит, где я жил прошлым летом.
– Не переживай, Майк, – сказал я, когда мы поднимались по лестнице. – У меня правда всё хорошо. Давненько я не мог этого сказать, но теперь могу. И не думаю, что хочу всё изменить.
На секунду Майк взял меня за плечо и легонько его сжал.
– Рад снова тебя видеть, Билл, – сказал он. Затем открыл дверь, и мы вошли. – Пиво в холодильнике. Возьми мне тоже.
– Ты видел Арчи Дэйвисона? – спроси я, открывая две бутылки и ставя их на кухонный стол.
– Нет, – тихо ответил Майк. – С тех пор, как ты приезжал прошлым летом. Я тебе говорил.
– Да.
– Не знаю, Билл, он просто помешался.
– Что ж, – сказал я. – Помню, в Свортморе я пытался втолковать ему насколько облажалась Америка. Думаю, наконец до него дошло.
– Но эти люди из Комитета труда – настоящие психи, – категорично заявил Майк, имея в виду Национальное собрание комитетов труда, леворадикальную группу, к которой Дэйвисон присоединился после окончания Свортмора. – Они даже слушают идеологически правильную музыку – то, что им велит слушать Линн Маркус. Они – кучка тоталитарных фанатиков. Пытаются поменять одну форму угнетения на другую. Боже, Арчи звучит, как заезженная пластинка; он как зомби. Повторяет всё, что говорит великий лидер и ни единого лишнего слова.
– Это удручает, правда? – сказал я.
– Конечно. Казалось бы, после стольких лет наша дружба должна чего-то стоить.
– Что ж, я рад, что не пытался увидеться с ним прошлым летом.
– Билл, у тебя бы поехала крыша.
– Знаю. Поэтому и не пытался, – сказал я. – Но знаешь, я вроде как понимаю, каким образом можно прийти к такому. Как можно изменить эту систему? Деньги, власть, собственность – всё это так глубоко укоренилось, что даже люди, которых каждый день имеют в задницу, думают, будто это лучшая система во вселенной. Боже, только посмотри на этого мудака Никсона. Если бы у кого-нибудь в Америке была хотя бы половина мозга, они бы давно вздёрнули этого ублюдка на рее. Господи, ты только посмотри на эту долбаную войну. Она всё ещё продолжается. После стольких лет. У них нет никаких шансов победить. У них никогда не было никаких шансов. Но они будут продолжать убивать, пока не превратят всю Юго-восточную Азию в парковку для Диснейленда. Столько загубленных жизней, Майк – и никому в Америке нет до этого дела. Главное, что это не их дети возвращаются домой в мешках для трупов.
– Некоторым из нас не всё равно, – тихо произнёс Майк.
– Таких слишком мало, Майк, слишком мало, чтобы повлиять на ситуацию. Думаю, Арчи тоже когда-то было не всё равно – может, и сейчас по-своему не всё равно. Ты видишь, как всё катится по наклонной и очень хочешь это изменить – каким-нибудь образом, пока ещё не слишком поздно, – но ты ничего не можешь сделать, не важно, как сильно ты стараешься, потому что уже слишком поздно. Это продолжает происходить так, как всегда происходило, а через какое-то время это просто сводит тебя с ума.
– Не думаю, что он сошёл с ума, – сказал Майк. – Просто он стал фанатиком.
– И в чём разница? – Я пожал плечами. – Ты должен быть фанатиком, чтобы думать, будто можно когда-нибудь изменить происходящее в стране свободных и оплоте храбрых.30
– Ну, меня пугает то… – начал Майк, затем рассмеялся. – Меня многое пугает, но вот допустим, что система и правда когда-нибудь рухнет. Как во время русской революции: кто бы мог подумать, что династия Романовых может пасть так быстро и окончательно? И если это когда-нибудь произойдёт, на сцену выйдет группа дисциплинированных фанатиков. Никто не воспринимал большевиков всерьёз, пока не стало поздно, – а теперь посмотри, что из этого вышло.
– Может быть, – сказал я, допив пиво. – Большую часть времени я склонен думать, что любые изменения были бы лучше того, что мы имеем сейчас, – любые, лишь бы это встряхнуло систему, – но на
