Ознакомительная версия. Доступно 51 страниц из 339
С совершенным почтением
И. Аничков.Мой адрес: Северный Край, Вельский район, Посад-Верховатье, Игорю Евгеньевичу Аничкову»[696].
Конечно, это письмо глубоко несчастного и страдающего человека, но в те годы Аничков, очевидно, не считал Марра научным ничтожеством и баловнем случая. Марр тогда не смог или не захотел ему помочь. И вот спустя более тридцати лет Аничков пишет о Марре как о бездарном выскочке и мистификаторе. И все же ему повезло, но когда в 1938 году Аничков вернулся в науку, то выяснилось, что разработанное им новое направление «идиоматика» успешно развивается в основанном Марром институте. Аничков не простил Марру того, что тот нигде официально не упоминал автора идиоматики. Обиды, ревности, зависти, злопамятства и нечестности даже в подлинных ученых, искренне декларирующих исключительное поклонение разуму, рацио и истине, ничуть не меньше, чем в рядовом обывателе. Часто в ученом всего этого даже много больше, поскольку обиды и зависть стимулируют честолюбие, желание первенствовать. Но вспышки честолюбия должны выплавлять природный талант, а если его нет, то они лишь возбуждают злобу. Марр был обидчив и очень честолюбив.
Спустя много лет после смерти Марра Аничков нехотя признал за ним одну научную заслугу, да и та, намекал он, была делом счастливой случайности. На заре своей карьеры Марр в одном из Тифлисских книгохранилищ обнаружил перевод на древнегрузинском языке с древнеармянского – не дошедшее до нас в греческом подлиннике неизвестное творение одного из ранних отцов церкви Ипполита Римского (Анти-папы, начало III века н. э.) «Толкование на Песнь песней Соломона». Это было важнейшее открытие в ранней истории церкви, так как творчество Ипполита Римского заполняло лакуну между первоапостолами, их непосредственными учениками и следующим, третьем поколением. Вскоре это произведение, переведенное Марром на русский язык, было издано практически во всех европейских странах, а сам Марр получил мировую известность. Затем Императорская академия наук избрала его в свои ряды. Что бы ни думал на этот счет Аничков, но подлинная научная находка настоящего ученого – это не только счастливый случай. Она всегда предопределена его предыдущей жизнью и во многом выстраивает его дальнейшую научную судьбу. А научная судьба ученого – это всегда еще и его человеческая судьба. Наверняка в течение столетий манускрипт Ипполита Римского попадался на глаза многим, но никто, глядя на него, как бы его и не видел, так как не понимал то, что видит. А Марр это осознал, потому что всей своей предыдущей жизнью был подготовлен к такому прозрению. Видеть и понимать то, что не видит никто, кроме тебя, составляет суть науки в любой области знания. Но при этом необходимо еще доказать другим реальность своего прозрения. Такими доказательствами в области теории языкознания, истории языка и мышления Марр занимался всю свою научную жизнь.
Дело в том, что Марр был виртуозом проникновения в лабиринты контекста культуры, в контексты истории и языка. Он был особым умельцем, совмещающим в своем парадоксальном уме, казалось бы, несовместимое. Его историко-лингвистическим ассоциациям позавидовал бы любой философ, поэт и мифотворец. На протяжении всей своей карьеры он постоянно демонстрировал сверхинтуитивную мощь ума, логика которого для многих коллег была и осталась до сих пор непонятна, а потому раздражающа и неприемлема. И в жизни он был не как все: говорил, двигался, писал и мыслил в собственном лабиринтном пространстве, в котором творил по своим, в чем-то нелепым, а чаще противоречивым законам. Поэтому мало кто из серьезных лингвистов-коллег начала XX века всерьез принимал его теоретические построения. А в это время историческое пространство Российской империи резко сменилось пространством революции, а за ним надвинулась слепящая мгла пространства сталинизма. Часто время внутренней жизни человека опережает или отстает от пространства истории общества. И такая нестыковка ведет к трагической несовместимости человека со своим временем в своей стране. Мыслящие люди в России, особенно накануне или после крупных социальных переворотов, очень часто не совпадают, не синхронизируются с ритмом жизни собственного отечества. Мучительное чувство расщепленности толкает некоторых к аутизму, меньшинство – к фронде, а многих к попытке мимикрировать. Неслучайно вульгаризм «перекрасился» (как и сотни других новоязовских словечек и выражений) так широко бытовал в советской публичной терминологии 20-х годов. Марр стал активно «перекрашиваться» в то время, когда был уже вполне зрелым человеком и сложившимся ученым. А постреволюционный российский исторический ландшафт окрашивался во все более и более багровые оттенки.
Похоже, что большую часть жизни Марр испытывал острое чувство несовпадения и дисгармонии. Так было до революции и так осталось после неё, несмотря на его откровенные попытки мимикрировать, слиться с её интеллектуальным и духовным фоном. Ситуация осложнялась тем, что в научном мире он всегда находился на отшибе, поскольку как ученый Марр представлял собой редкий и сомнительный для большинства трезвомыслящих коллег тип научного «мага» и «ворожея». Ольга Фрейденберг записала: «То, что его выделяло, – это его общая необычность, отсутствие условностей в его личностной компоновке. Он не был заказан»[697].
При жизни он колдовал и ворожил над своей «яфетической теорией» так, что для некоторых на всю жизнь становился божественным логопедом, дарующим немому прачеловечеству осмысленную выразительность жеста, членораздельный язык и зачатки мышления. Но другие за это же научное колдовство презрительно приравнивали его к шарлатанам и мошенникам, под стать средневековым алхимикам, претендующим к тому же на дар левитации. И он действительно обладал способностью «взлетать» над миллионами лет человеческой праистории или же искусно делать вид, что владеет таким даром. Он позволил себе открыть человечеству (а может быть, попросту придумал для него?) четыре (не больше и не меньше!) самых первых нечленораздельных слова, из косноязычного лепета которых сложились, по его мнению, все смыслы и все языки мира. «Элементов всего-навсего четыре, – толковал он непонятливым. – Объяснения их числа приходится искать в среде возникновения, технике входившего в состав коллективного магического действа пения… Нам эти четыре элемента доступны в многочисленных закономерностях, из которых для четырех элементов выбраны как условное наименование четыре их формы, по одной для каждого элемента: сал, бер, йон, рош»[698].
Ознакомительная версия. Доступно 51 страниц из 339
