что надо ведь их реабилитировать… Ну, вот он и приехал, и они только разговорились… посмотрел, говорит, я на фотографии, расплакался — ни отца, ни деда в том возрасте, естественно, не видел, теперь, говорит, понимаю, за что его мама так любила, и, если бы не аресты, да не тюрьмы, он, наверное, был бы не самым плохим человеком, и мама из жизни не ушла бы так рано и мучительно…
А тут опять принесли телеграммы. А тут телефон звонит: говорят, что вылетать надо рано утром, а ему и выкупаться надо, и собраться… А тут еще и «Ломоносова» показывают. И Полянка спать не ложится, ждет, когда дед полюбит. А накануне телепередача о нем была, но он захватил лишь последнюю минуту. Говорю, передача получилась ничего, все прилично, правда, ведущий, перечисляя телеграммы академика Исаева, которого мы хорошо знаем, назвал Егором Исаевым, поскольку тот постоянно то тут, то там мелькает.
* * *
Отвели внуку Вите день рождения. Сказать, что было весело по-детски, к сожалению, не могу: не было веселья большого, ни детского, ни взрослого. Полинка весь вечер крутилась-вертелась около брата, он ее угощал, иногда отстранял от себя, не сердито, но серьезно. Я уж говорила, что когда он приехал к нам, первое время молчал, не улыбался, не играл, не читал, был как затравленный зверек, спасибо нашей близкой знакомой, такой молодой — она ровесница нашей Иринушке, — такой мудрой и самоотверженной. Она и взялась за Витю, записала его вместе со своим сыном в бассейн, стали ребята поочередно ночевать то у нас, то у них. В воскресенья она ходила с ними в кино, устраивали праздники-микропраздники: то выпадение белого снега, то оттепель, то день рождения кота, то еще чего-нибудь, и вот Витя начал помаленьку оживать, улыбаться, рассказывать, о чем-то спрашивать и в себе переживал свой сложный возраст и горе неизбывное — на всю жизнь.
Когда вечером, прибрав посуду, остались с ним одни, спросила, где же он был до позднего вечера, голодный, легко одетый, в резиновых сапогах (зимой-то). Пока, говорит, тепло было, подолгу сидел на железнодорожной насыпи и смотрел, как идут поезда… А потом когда где. Утром уходил рано — мне же все равно не завтракать, — помогал Полине одеться, и мы уходили: она в садик, я в школу, иногда стоял в подъезде у Сашки — друга, ждал, когда выйдет, и мы вместе идем в школу…
Поговорили немного уж о другом, сказала ему, почувствовав, что ему неохота про все это вспоминать, чтоб порассматривал еще подарки, может, модель планера начнет собирать, если не хочет спать. Сама ушла — от греха подальше, чтоб не разреветься, не добавить внуку еще горя… Лежу, вспоминаю, как их провожали в Вологду: накануне отвели годовщину смерти Ирины, на другой день рано утром уезжали и они. Виктор Петрович провожать в аэропорт не поехал. Сразу после их отъезда наступила в доме убийственная тишина.
Дорогой, пока ехали в аэропорт, Женя и Полинка дурачились, бегали с места на место, Витя сидел на переднем сиденье у двери и молча смотрел в окно, может, запоминал, что видел, прощался, может, думал со страхом и беспокойством, что их ждет в Вологде? Завидев вдали здание аэропорта, притихли и ребята. Я держалась на пределе. Когда началась посадка в накопитель, Поля подбежала ко мне и спрашивает со слезами: «Бабушка! А ты-то почему с нами не едешь?» — «Дедушку закрыла на ключик — он же спал, а когда проснется, то никуда и выйти не сможет…» А она: «Уж десять раз можно было съездить да отпереть его — вон как долго ждали…»
Обратной дороги я из-за слез уж и не видела… Жизнь, ясное дело, многообразна. Но быт, собственное нездоровье и, главное, нездоровье Виктора Петровича, да безмерная вина перед незабвенной дочерью, что ее нет, а мы живем. И вообще, она, жизнь, навязала столько «узелков» за долгие годы, что я уж вроде и надорвалась, как чеховский Иванов… Однако нестерпимо горячо желала бы продлить хотя уж и не очень желанную, свою жизнь и живу как бы с оглядкой, но и с робкими надеждами.
Помнится, как в канун отъезда ребят всю ночь ко мне лезли с микрофонами разные корреспонденты с вопросами про конференцию, про перестройку, про впечатления. Я отбиваюсь, что не была там и что все нынче так заболтано… Маялась, а проснуться не могла. Проснулась, когда полезла через меня на мою кровать Полинка, тепленькая, ласковая, в коротенькой ночнушке. Говорю, что у меня холодно — сплю под простыней, что взяла бы тогда одеяло. А она: «Я его тащу…»
А вечером (это все в канун отъезда) пришли к Виктору Петровичу его знакомые. Я поставила чай; все разместились в большой комнате: Андрей с Таней, Виктор Петрович, гости, я села на диван к балкону, как бы в стороне. Поставили пластинку с цыганскими песнями и уговорили Полинку танцевать. И она, несмотря на то, что оставлена была без обеда, — Андрей спросил, будет ли она обедать, а она, собравшись гулять, сказала, что есть не хочет. И он меня тут же строго предупредил, что до ужина ее кормить не надо, а она молча повязалась косыночкой и ушла, не плача, не прося потихоньку хоть печенюшечку… И вот нарядилась в старую тюлевую штору, повязалась длинным (запасным для сумки) ремешком с карабинчиками на концах, будто мониста, и начала танцевать, да как! Все движения в такт с мелодией…
Я смотрю на нее из угла и рыдаю, не могу остановиться, так горько плачу оттого, что она, не помня обиды, что оставлена без обеда и вот уж год растет без родной мамы, без материнской ласки… танцует, доставляет нам удовольствие. А я думаю: «Господи! Чего их ждет, всех детей, особенно наших осиротевших внуков?..» Полинка, увидев, что я плачу, подбежала, спрашивает: «Баба, ты почему плачешь?» Говорю, что песни печальные. Утерла ладошкой мне слезы и снова пошла танцевать, то и дело поглядывая на меня.
Помню, как жалели Бима, прочитав повесть Троепольского. А я была в детском доме, или в доме ребенка, на улице Вавилова, по-моему, — при мне сдали трех детей! Трех! За три часа!.. Кто их пожалеет… Ребятишек в этом доме ребенка даже гулять не выводят — не в чем, нет ни одной одинаковой пары обуви, хотя бы по размеру подходящей. Пока для одних ищут, насобирают с грехом пополам, а эти вспотели или обмочились, или уснули… То, что приносят добрые люди из вещей и
