машину садитесь, а со мной — я вам покажу все, и хорошее, и, увы, безобразия, которые есть, творятся, и чем дальше, тем больше. Я знаю, что родная моя Сибирь — край прекрасный, но не делайте из него колонию. Непременно приезжайте! Я не буду злоупотреблять вашим и без того загруженным временем, вот позвольте подарить вам мою книгу и тем засвидетельствовать мое к вам уважение. — Обнял, сказал: — Храни вас Бог, — и с тем удалился из кабинета.
Вечером звонка от Виктора Петровича не было, значит, позвонит завтра. А завтра с самого утра было много звонков других, столько их было, что я от телефона к телефону бегала — у какого ближе окажусь. Панические звонки были от здешних, академгородковских физиков — институт физики расположен вблизи березовой рощи, а за институтом леса — это тоже близко, — сделаны посадки, теперь уже семнадцатилетние, бархатно-пробкового дерева, кедрачи уже окрепли, лиственницы окутались зеленоватым туманом, но главное — березы. Прямые, стройные, толщиной в хороший кулак и помощнее.
И вот вчера явились трудяги с топорами и с пилами и принялись эту рощу сводить, да лихо так, с удовольствием, даже со злорадством! Дети идут со школы и давай в них камни кидать, давай кричать и плакать, особенно девочки. Они начали вставать под стволы, убеждать, что здесь даже дети, не говоря о взрослых, цветы не рвут… Митинги самостихийно возникали. А нам звонили, чтоб Виктор Петрович заступился… Одним словом: «Плакала Маша, как лес вырубали…»
Ничего не помогло. 98 дерев уронили, в понедельник нужно свести еще 200! А народ еще что-то об экологии говорит… Виктор Петрович однажды, отвечая на вопрос в анкете: «Почему ничего не пишете в защиту леса? (Теперь — почему ничего не пишете о перестройке?)», — ответил тогда, что он так много писал в защиту леса, что, не ведая того, свел, наверное, уже не одну такую рощу…
На образовавшемся пустыре — кладбище леса, пни березовые плачут соком. Дети то подбирают зеленые веточки, то уже прыгают с пеньков. Взрослые повсюду поразвесили лозунги-призывы, чтоб не трогали лес, что это чистое золото, что это краса земная и чистый воздух… Вчера многие криком клялись, что не пойдут на работу, организуют пикеты, но кто же захочет иметь неприятности на работе, и разве у нас что-нибудь подобное обходилось без штрейкбрехеров?!
А у меня и самой поводов для слез и переживаний, кроме этого, всеобщего, тоже предостаточно. Врач сказала, анализы плохие — много в крови сахара, очень свертывается кровь, снова открылся кашель, и она, врач, снова заикнулась, мол, возможен туберкулез… Господи, да откуда еще и туберкулезу-то взяться? Костный был — и вот результат — деформирована нога, но хожу же пока, слава Богу, и радуюсь тому, что в то время не было моды на мини, — попыталась отшутиться. А вечером опять в слезы: жалко себя, жалко Иринушку, а уж внуков осиротевших жалко — и не сказать. Девятнадцатого мая сравнялось бы сорок лет нашей Ирине. Природа оживает, синеют и желтеют уже цветочки по склонам, а она никогда и ничего этого не увидит. «А вдруг если чувствует и страдает немысленно… Встает, наверное, ее усталая душа, витает и никак не определится, не утешится, не пристроит свою печаль».
В последний раз, перед отъездом Виктора Петровича, съездили к ней на могилку, погоревали, вернулись домой. Сидим друг против друга, стараемся есть, а слезы бегут, бегут, на хлеб, в тарелки, на стол. С тем и разошлись. Уж год прошел, как ее нет с нами, а в мире ничего не изменилось. Виктор Петрович говорит, мол, покупал всем подарочки и все ловил себя на мысли, что Ирине вот это — ей будет хорошо… И тут же как обухом…
Вот только что позвонили из Москвы, сказали, что Виктор Петрович перед поездкой за рубеж выступил в Академии наук блестяще! А мне он сказал, что пришлось выступать, а то выступавшие академики, впавшие уже в детство, — слушать неловко этих почтенных людей…
Наверное, так вот просто все и идет-свершается, как о том величайший Достоевский когда-то писал:
Когда дряхлеющие силы нам начинают изменять
И мы должны, как старожилы, пришельцам новым место дать —
Спаси тогда нас, добрый гений, от малодушных укоризн,
От клеветы, от озлоблений на изменяющую жизнь;
От чувства затаенной злости на обновляющийся мир,
Где новые садятся гости за уготованный им пир…
Я тоже в чем только не ищу стимула, чтоб не дать себе расклеиться. Мои приятельницы не случайно все куда моложе меня, мне интересно с ними общаться, с неловкостью наблюдаю, как они помогают мне в делах по дому, но тут же и оправдываю как бы свое на то согласие — они, пока могут, помогут, потом им другие, даст Бог, будут помогать. Я слушаю их разговоры и иногда мотаю себе, как говорится, на ус, мне бывает интересно узнавать, как они воспринимают или реагируют на событие, информацию ли. Они часто мыслят по-своему, я же ловлю себя на мысли — почти как я, в их возрасте или настроении. От них я узнаю немало интересного, наблюдаю, как смело и решительно, иногда опрометчиво, но главное — смело и решительно разрешают свои затруднительные жизненные ситуации, короче, благодаря им да Виктору Петровичу — от него я явно или незаметно узнаю о многом: он очень начитан, остроумен, интересен в рассуждениях, — да иные телепередачи, что-то, услышанное по радио — все это помогает «быть на уровне». А дети — милые наши внуки — поднимают с постели, требуют к себе внимания, ласки и забот. Вот Полинка собралась в школу, скажет: «Баба, я пошла!», а я ей: «Ну-ка, покажись». Огляжу, как одета, обута, заплетена ли коса, все ли пуговки на пальто, на кофточке, а она опять: «Ну, баба, я пошла!» — чмокну в щеку и бегу в кухню к окну, чтоб махнуть ей рукой ответно. Витя уж самостоятелен, чего велю, делает, сходит в прачечную, за продуктами, на почту, пропылесосит, вон машинку пишущую отремонтировал. Молодец! Всякий бывает… как и все мы. Им же не всегда интересно с нами. Дед с ними мало общается, а они не могут еще внутренне, особенно Поля, согласиться с тем, что их дедушка — дедушка особенный, ни у кого такого нет! Хотя Поля, как оказалось, в школе уж нет-нет да и «козырнет»: «А я знаю, почему вы меня любите, потому что у меня дедушка…» За
