Слов нет, как тяжелы они, громоздки и надсадны, всякие передвижения, перетаскивания, когда все имущество костром торчит средь комнат, — и всякий раз в таких случаях недоумеваю: как человек успевает в жизни обрасти! Мне на подхвате надо было быть постоянно, Витя-младший помогал, как мог и умел, без свидетелей нет-нет да и поворчит на меня, линолеум резал, да так сноровисто, уверенно, будто давно уж набил на этом деле руку. Молодец! Я уж перед ним на цырлах, как говорится. Вон, забегая вперед отремонтировал мне электрическую пишущую машинку, часов, наверное, до двух ночи возился. Гладить, конечно, лучше по шерстке, а так может получиться — себе дороже.
Виктор Петрович приезжал на побывку из деревни домой — хотел выкупаться, а воды никакой. Поглядел, походил и сказал: «Ниче, посветлее стало». А сердце мое, изнурительно-усталое и взволнованное, пребывало на такой высочайшей ноте — вот-вот взорвется или замрет — от похвалы или от умиления, или восторга: «Во, как здорово стало!», или бы: «Ну и слава Богу! Теперь и в деревне ремонт сделан, и здесь порядок — можно жить спокойно». Но не последовало ни того, ни другого. И сердце мое, как пеликан в зоопарке, который часами стоит у кромки воды, не то дремлет, не то о чем своем думает, и вдруг ни с того ни с сего замашет отчаянно крыльями, прямо изо всех сил, как вертолет, вот-вот взлетит, разметав взмахами все вокруг. А он потрепыхается, потопчется да и отплывет, опустит вяло крылья, екнет селезенкой, поглядит на свое в воде отражение — и стоит дальше…
Мысленно сказала я тогда себе: «А ты, Маня, честолюбива все-таки!» Наверно, маленько есть, но ведь не я, Сомерсет Моэм сказал, что самый большой недостаток — не иметь недостатков вовсе… Значит, быть по тому.
Вот бы теперь отдохнуть — так самое время, сказала я сначала сама себе, а потом, причем не один раз, сказала и Виктору Петровичу, что сплавать бы снова на комфортабельном «Чехове», но не до Игарки, а из конца в конец, до Дудинки и обратно. Все прекрасно. Дети рады, мы — не меньше. Был этот отдых в удовольствие: на зеленых стоянках кто рыбачил, кто собирал грибы, если приставали у пляжа — взрослые и дети шалели от восторга и радости. Ребятишки наши и на дискотеки походили, и однажды Поленька до того дотанцевалась, что взмолилась: «Тетя Валечка! Возьми меня на руки, мне самой до каюты не дойти — устала очень…» Купались, загорали, ребята и в бассейне успевали душу отвести, и в кафе, то с нами, то одни. И как хорошо все получилось, что мы, не раздумывая, купили три каюты, сели и поплыли… Теперь-то уедешь с печи на полати, на хлебной лопате — валюты нет и, вообще, накладно. Зато память осталась на всю жизнь!
Закончила первую перепечатку первой книги романа Виктора Петровича о войне «Чертова яма». Представляю даже я, как еще много потребуется работы над романом. Но главное сделано: первая книга из трех, как предполагалось, написана, дальше, говорит он, пойдет полегче… Как же долго он готовился к этой работе! Как много начитывал мемуарной, документальной и другой литературы, думал над романом постоянно. Разбирает папки и блокноты, куда складывал или кратко записывал, о чем прописать, что уточнить…
Вот вчера снова заговорил о романе, говорит, такой страшный кусок написал! Так долго думал: как написать?
После я никак не могла уснуть, вспоминала Ирину и горевала и даже думала: было бы возможно, повидалась бы с нею хоть на часок, сказала бы ей, чего не успела сказать, может, утешила. Это уж от тоски все. Когда надобен покой, и чтоб были ровнее мысли и согласное с сердцем дело, чтоб воля, ум и благодать на каждый день и чтоб не так вот расставаться-разлучаться нам с Витей, когда так нужна взаимная опора и согласие, тогда бы и свету в душе больше, и усталость не так бы угнетала. Нелегко жить с таким внутренним настроем в такое смутное время…
Спать-то вроде и не спала, однако сон приснился странный: будто бы нас с Виктором Петровичем уговорили снова пожениться, он согласился. Народу набралось много, и все пошли куда-то, а дорога грязная, скользкая, идти трудно… Я уж далеко отстала, села на ломаный ящик на обочине дороги и думаю: надо ли мне вообще идти? И решила: не пойду. Посижу маленько на камне у дороги, отдохну и вернусь домой, лягу спать…
А утром Полинку едва разбудила, чтоб собираться, завтракать да и в школу идти. Уж я ее и так, и эдак. Она не выдержала: выпростала руку из-под одеяла и как Наполеон выкинула ее в мою сторону: «Бабушка! Ну, скажи ты мне на милость, зачем она мне, эта школа, сдалась?!» — и отвернулась.
Лето прошло мимо меня: занималась технической подготовкой собрания сочинений Виктора Петровича в четырнадцати томах. А до этого дважды, может, если выборочно, то и больше, перепечатывала рукопись первой книги романа «Прокляты и убиты». Виктор Петрович долго готовился, долго и многотрудно писал эту книгу, а я, наверное, не менее трудно и изнурительно долго ее, рукопись, перепечатывала, и, что редко случалось, — в этот раз я устала от текста. Мне не все в «Чертовой яме» — так названа первая книга романа — нравится, особенно тем, что в ней много мата, а я не люблю, когда и сам Виктор Петрович в разговоре употребляет подобное, а тут сплошь да рядом, и конечно же, сказала ему об этом, сказала, что он так великолепно пользуется словом, так богат и емок русский язык, что никакой мат не выразит мысль, состояние или действие сильнее, чем слово, которое он, бывает, доводит до звона — делает таким, какого вроде бы и в природе не бывает, а у него бывает, и эта пронзительность слова, то ли в сочетании с другим, то ли в таком случае или «к месту», когда большинству писателей и страницы не хватает описать или передать то, что он вместит в это созвучие. Сказал, мол, тут без этого не обойтись… Зато спустя время, когда Виктор Петрович посылал для прочтения еще рабочий вариант рукописи Евгению Носову, тот так убедительно и резонно написал об этом же, как только он, высочайший мастер слова, мог высказать.
Здесь бы в пору, может быть, и привести целиком письмо Евгения Ивановича, но я этого в своем повествовании не делаю по причине того, что у нас хранятся папки с письмами писателей: Е. Носова,
