нашими детьми такого не водилось, Витек, думаю, тоже об этом сам никогда и никому не напомнит, а вот Полинка…
Конечно, у нас в семье пока, как в государстве: цены растут быстрее, чем зарплата, а у нас — внуки растут, но когда будут настоящими помощниками — не загадываю, зато норов паче разума… Однако теперешнюю нашу жизнь нам без них уже и не представить.
Сожалею, что на чтение времени мало совсем остается, если остается вообще, но стихи по-прежнему люблю и читаю их много. Когда я работала на себя, то есть писала книги, сидя за письменным столом, то и тогда «сочиняла» в полуночные часы, перед сном. Все спят, тихо, я и веду свое «сочинительство», а днем, если выдастся время сесть за машинку, — «для себя» сажусь уже «готовой», черновиков у меня нет, правлю после машинки, и когда перепечатаю, доведу рукопись до дела, то все исчерканные страницы — в корзину, без сожаления — дома и так бумаг много. Сейчас я давно уж не занимаюсь творчеством, с одной стороны понимаю — литература проживет и без меня, с другой же стороны — эта «побочная» работа мне доставляла и удовольствие, уводила от повседневной суеты и беспокойства. А теперь возьму книгу, прочитаю несколько страниц, а потом начинает работать мысль: что завтра приготовить, что сделать, куда сходить, затеять стирку или уборку, погляжу, много набирается и тогда, как Скарлетт в «Унесенных ветром» тоже себе скажу: «А об этом я подумаю завтра!»
Так и живем. Вот еще год прожили. Будем встречать новый, 1990! Время-то мчится, как в войну эшелоны на фронт…
Витя очень переживал в то время, когда он жил уже здесь, а Полинка была еще там, в Вологде. Она же, по существу, росла как бы на его руках. «Как-то вспоминаю, как с нею, с Полинкой, в магазин ходил: если в хлебный, то ее руку крепко сжимал в своей, чтоб чего где не ухватила, хотя все равно были случаи, я одну руку ее держу, сам складываю в пакет купленный хлеб, а у нее уже в руках батон и конец откушен!..» С нею и гулял, и поддавал потихоньку, и развлекал, как мог и умел, опекал… Довели, говорит, однажды маму, а она только что купила, или я купил огурцы, длинные и толстые, здоровые, одним словом. Мы с Полькой раздурелись, она как дала мне по голове самым большим огурцом, и он разлетелся на три части, как по заказу! И мы все, говорит, смеялись, а мама и наругать нас забыла. Ни тогда, ни сейчас их разъединять нельзя, уж взрослей станут — будет видно.
Вот только сегодня с Виктором Петровичем закончили подбирать рукопись пятого тома собрания сочинений для издательства «Молодая гвардия», в котором уже издавалось его четырехтомное собрание сочинений. Чего-то перепечатывала, чего-то расклеивала, что-то искала в разных сборниках и вот до позднего вечера выверяла все постранично.
По-прежнему часто бывают люди, разные, знакомые и незнакомые, нормальные и занудные, и чувствую, надо бы хоть предложить чаю. Когда Виктора Петровича дома не бывает, иногда и не приглашаю незнакомых-то в квартиру — нынче сделалось как-то очень тревожно жить, только и слышно: то в одном доме обокрали квартиру или две, то в другом.
Зато в последние два-три года почти исчезли из нашей с Виктором Петровичем «мелочи» жизни, которые так мешают и жить, и работать. Боюсь вроде поверить, но радостно думаю об этом постоянно. А нелюбовь моя к его деревне — тут, наверное, еще и вековое чувство, что краше и милее нет на свете иных краев и земель, кроме родной, единственной… Он вон даже в открытую, в газете, крупными буквами — как заголовок печатается, выделяется ли, сказал, что Пермь я не люблю… Бывает. Каждому свое. Я же так люблю участвовать в сложной и кропотливой работе вместе с Виктором Петровичем, к примеру, в составлении тома или книги, выбирать, в какой книге явно видится пристальная работа редактора при издании. Люблю работу, особенно любую трудную, сложную и непонятную иной раз до невозможности из-за правки, потому что не знаю, что и как он сотворил, о чем; хотя по рассказам-предположениям вроде уже и знаю, но как оно получилось на самом деле — эта работа долгожданная и потому особенно интересная. И вообще, одно то, что я первая — единственная в мире! — перепечатываю его черновые варианты произведений и этим горжусь и даже как-то утверждаюсь в том, что доверяет, что соглашается или вразнос меня, что не так поняла и восприняла, но это редко, потому что при перепечатке черновика те места, которые читай, хоть вниз головой страницу держи, хоть наискось — не понять… Отец Виктора Петровича, бывало, стоит сзади, а я печатаю-разбираюсь, а он, может, спросить чего собрался или сказать и вот ждет-пождет, а я уж и через лупу… — и скажет: «Маня, брось! Сам написал, пускай сам и печатает. С ума можно сойти!.. Мне вот врачи сказали не нервничать, я и не нервничаю…»
Виктора Петровича дома нет, у меня подготовлено все необходимое для ремонта квартиры, не капитального, а так, косметического, но… средней тяжести: две женщины белили потолки, клеили обои, меняли в туалете и в ванной настенные плитки, красили окна и двери. Они работают, то напевают чего-то, то переругнутся разок, потом работают молча или снова запоют, неторопливо, никого не стесняясь. А я у них на подхвате, ну и на кухне, конечно, потому что если связаться со столовой, то пока дойдут, пока в очереди постоят, пока пообедают, пока придут — полдня не полдня, а часа три-четыре уйдут впустую. А я-то стараюсь их накормить повкуснее да посытнее и спасибо заработаю, и они, увидев, что я уж за делом, тоже принимаются за работу — дело идет податливо.
Готовлю обед на кухне и по радио слышу что-то такое пронзительно-близкое сердцу, такое душевное, как будто для меня! Присела и продолжаю слушать — артист читает о том, как редко наши женщины слышат добрые слова «дорогая, родная, милая…» — и защипало глаза, хотя мне-то они, эти дивные слова, не часто, но перепадают. А мысли перебивают одна другую, на сердце тоскливо и удивительно… Передача закончилась. Диктор сообщает «Главу из книги Валентина Распутина читал Яков Смоленский».
Посидела, еще чего-то ожидая, затем умылась и давай дальше. Сели обедать, одна из женщин спрашивает: «Чего, Семеновна, ревела, че ли?» — «Да нет, лук чистила».
Живу эти дни все еще как бы оглушенная усталостью от ремонта.
