Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 75
Скорсезе ожидал самый большой (и наименее ожидаемый) кассовый успех за всю карьеру режиссера.
В какую странную пограничную область общественного сознания проникает „Таксист“? Из всех фильмов Скорсезе он по-прежнему меньше всего подходит для случайного просмотра. Вы не пойдете на этот фильм, потому что давно его не пересматривали. Вы не будете вылавливать его на повторных показах. Вы не порекомендуете его без тщательной подготовки тем, кто им заинтересовался. Готовы ли они к просмотру этого фильма? Понимают ли, во что ввязываются? Что они собираются делать после сеанса? Если у них есть какие-то планы, то их, наверное, лучше отменить — если только это не ужин с другим ошарашенным полуночником, который только что пережил свою первую встречу с „Таксистом“. Или со священником. К этому фильму нельзя относиться как к чему-то проходному. Ко встрече с ним надо готовиться, как готовится Трэвис Бикл: делать отжимания, покупать цветы для Бетси, выковыривать окурки из раковины — в то время как голос за кадром с великолепной монотонностью читает строчки из его дневника: „29 июня. Мне нужно прийти в форму. Постоянное сидение меня разрушило. Я слишком долго злоупотреблял…“
„В то время я думал, что мы занимаемся любимым делом, что картина не обязательно будет обращена ко многим людям — скорее к более темной стороне некоторых людей. И я был удивлен, когда она получила такое признание“.
Наконец, он понял, что в компании „Columbia“ посмотрели его фильм, им очень не понравился финал и они хотят, чтобы он убрал все насилие, всю стрельбу».
Актер меньшего масштаба наделил бы Трэвиса лучшими чертами, но Де Ниро демонстрирует в его характере беспощадную смесь грубости и неуверенности, эту мертвую музыку самоучек, бездарных актеров, психопатов и зануд.
Фильм обладает бесшумностью кобры. Скорсезе нередко отказывается от работы ручной камерой и начинает сцены с лобового кадрирования (закусочная, перекресток), а затем позволяет движению перетекать через кадр, привлекая внимание зрителя небольшими монтажными всплесками, напоминающими приступы паранойи. «Каждая сцена сочетает в себе одновременно и интерес, и безразличие», — говорит критик Мэнни Фарбер. В одиночку или в толпе, ночью или днем, Де Ниро всегда в кадре один. Каждый, даже самый мелкий его жест обрабатывается малозаметными наложениями замедленного движения. Кажется, что он действует другой скоростью, нежели остальное человечество, двигается так, как будто находится под водой. Возьмите секундомер и замерьте время его реакции — она становится все медленнее по мере продвижения фильма к финалу, по мере того как он все ближе подходит к злодеяниям, все глубже наслаждается каждым новым унижением, каждым новым побуждением к действию. В конце он смотрит на героя Кейтеля так, как будто ставит на нем точку лазерным прицелом. Фильм заканчивается знаменитой сценой насилия, хотя за ней следует еще более пугающая сцена в пепельных тонах, застывшая во времени, как фотография Виджи, знаменитого фотографа времен Великой депрессии. За ней — тишина, нарушаемая только бессильными щелчками пистолета героя Де Ниро и хныканье героини Джоди Фостер, прячущейся за диваном. И только в самом финале на зрителя наконец обрушивается волна завораживающей музыки Бернарда Херрманна. Это — последнее, что он написал перед своей смертью в конце 1975 года.
Трэвис укладывает грабителя в магазине
Даже после повторного просмотра эта кульминация удивляет. Но не тем, насколько она шокирует, а тем, насколько она неизбежна. Сценаристы всегда используют эту формулировку, чтобы описать идеальный поворот сюжета, но для того чтобы воплотить ее на экране, требуется крайне редко встречающаяся смесь поэзии и патологии, чтобы кровопролитие трех человек казалось столь же неизбежным, как и дождь. Это заставляет зрителя возвращаться к фильму, чтобы понять, как они это сделали, как они устроили ловушку, и попытаться определить точку невозврата, точку, из которой Трэвис мог бы еще отойти от края. Но что мы обнаруживаем в результате такого анализа? То, что он все время сидел на этом краю, только укрывался от прямых взглядов. «Так о чем мы? — спрашивает его менеджер таксопарка в самой первой сцене. — Тебе нужна подработка?» Даже он понимает, что с этим парнем что-то не так. Айрис (Фостер) считает его наркоманом. Щеголь (Кейтель) спрашивает, а не коп ли он. Когда Трэвис пытается привести себя в порядок и обращается к таксисту по прозвищу Колдун (Питер Бойл), то говорит ему: «У меня в голове есть плохие мысли», но Колдун советует ему только «иди и проспись». А это едва ли не самое худшее, что можно сказать Трэвису, персонажу, который уходит от противоположного пола в мечты, которые простираются от монашеской галантности до порнографических фантазий. «В фильме практически нет секса, — заметила Кейл. — Вот в чем дело: отсутствие секса, запирание энергии и эмоций приводит к фонтанам крови».
«Ты думаешь, я больной?» В эпизодической роли возбужденного пассажира Скорсезе объясняет Трэвису, как именно он собирается убить свою жену
На всем протяжении фильма мы словно чувствуем неприятный запах, запах одиночества. «Мне кажется, что ты одинока, — говорит Трэвис Бетси. — Вижу по глазам, что ты несчастливый человек, что тебе что-то нужно». О ее коллеге по работе (Альберте Бруксе) он говорит: «Не думаю, что он тебя уважает». А потом говорит Айрис: «Ты должна сидеть дома». Ни одна из этих характеристик не относится к тем людям, о которых говорит Трэвис, но все они верны по отношению к нему самому. Разъезжая по улицам Нью-Йорка, он видит только себя. Фильм дополняет неизгладимое видение ада, состоящего не из других людей, как сказал Сартр, а из других людей, какими их видит Трэвис — персонажей, нарисованных на сетчатке глаз одного человека. Оператор Майкл Чапман, работавший со Скорсезе, назвал «Таксиста» «документальным фильмом о разуме». Этот комментарий замечательно связывает фильм с высшей точкой многолетнего режиссерского эксперимента в области городского экспрессионизма. Его пейзажи не похожи на пейзажи — они чувствуют себя интерьерами, его город — это страна теней, освещенная только внутренним адским огнем Бикла. «Панорама выгребной ямы с проституцией, безудержной торговлей наркотиками, обветшавшими зданиями и убогим бытом кочевников, которая видна через лобовое стекло такси Бикла, — это упрек тем, кто романтизирует низкопробный расцвет Таймс-сквер и осуждает его „диснеефикацию“, — писал Джеймс Уолкотт в 2002 году в журнале „Vanity Fair“. — Центральный район
Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 75
