и делают столбом на темной улице».
Давно понял: этот поэтический и человеческий характер на редкость целен! Целен, подобно камню, который только на первый взгляд кажется разорванным яркими, разноцветными прожилками.
* * *
…«Надо изучать жизнь…» А он все то же: «Весь мир во мне, изучаю себя, иду к себе». Противоречия здесь нет и потому, что его мир имеет имя – село Сепасар.
– …Одно из самых высокогорных селений Армении. Зимой мороз до тридцати градусов, снег лежит высотой в два метра, а летом у нас не растут фрукты, с трудом поспевает зерно… «Армянская Сибирь» – так говорят совсем не в шутку.
Общаясь с ним, вновь и вновь убеждаюсь: именно Сепасар вылепил этот характер, вкусы, привычки.
Услышал песни Сепасара – древнеармянские напевы, которые он вспоминает вечерами, глядя куда-то вдаль.
Удивился: как уважительно разговаривает он со своими детьми – Месропом и Арменом (один – в пятом, другой – в третьем классе). «В Сепасаре по-другому не принято. Ведь дети и сами должны научиться себя уважать!»
Увидел, как Норик и его жена Гаянэ распахивают «закрома» своего дома, если гость хоть ненадолго переступил порог.
Как-то спросил у него: «Должно быть, сепасарцы очень любят древних поэтов?» – «Да, а как ты догадался?» Не стал говорить, что предположил это по стилю речей одного из сепасарцев.
Он написал: «Невозможно не возвратиться, невозможно не увидеть снова эту продрогшую деревню, где дети растут вместе с мчащимся снежным комом».
А по сути он никогда не покидал Сепасар, хотя однажды оттуда уехал: был разнорабочим на стройке, служил в армии, учился в университете. По сути, все его стихи о Сепасаре, точнее – в них запечатлен взгляд на мир сепа-сарца, куда бы ни забрасывала его судьба.
Сепасар здесь конкретен, легко узнаваем. Разница в одном: в поэтическом Сепасаре у людей сложные отношения с временем – они часто не умирают.
Здесь еще живет отец Норика – директор местной восьмилетки, застенчивый бессребреник, который целыми днями пропадает на работе, а вечерами читает монографии по истории; на собственных детей времени у него нет: воспитываются вроде бы сами по себе; отец считает также естественным, что их большая семья ютится в одной комнате.
Здесь мама все еще укрывает своего Норо на ночь синим одеялом – стелет добрые сны.
Еще ведет с ним долгие беседы «первый учитель жизни» Енок Мовсесян. Он остался здесь высоким, красивым, рано поседевшим. Нет, нет, он еще не умер от болезней, полученных на сталинской каторге. Еще напряженно пытается понять Норик: в чем вина учителя? Почему стали врагами народа он и вся его семья? Не потому ли, что, окончив до революции два института, Мовсесян лучше всех в округе знает древнеармянский язык и библейские тексты?
Какую власть имеет над ним Сепасар! С детства он пытается понять душу всего, что связано с родным селом; может быть, это и сделало деревенского парня поэтом?
Среди множества его стихов о Сепасаре несколько посвящены разбитой сельской дороге. Именно в этих стихах я опять увидел лицо поэзии Норайра Багдасаряна, так много раскрывающее в нем самом:
«Дорога деревни, ты тянешься бесконечно, как мычание коровьего стада, и уходишь в горы. (…) когда солнце скатывается в закат, ты готовишься к взлету в небо, но тебя не пускает ребенок – его игрушечная повозка тяжелее, чем грузовик… Дорога деревни, ты помнишь своего пахаря: по твоим пыльным камням он волочит домой тяжелые, как жернова, ноги. Дорога деревни, сегодня я приближаюсь к тебе босиком: так приближается к нам детский крик, когда вот-вот должен родиться малыш».
* * *
…Как неохотно говорили в СССР о разных национальных корнях «братских литератур», будто братство, которое так долго декларировали, в том и состоит, чтобы не было никаких различий. Забывали, что «корни» не сводятся, например, только к фольклору, что история народов СССР длится не семьдесят лет: ее нельзя ни переписать заново, ни начать с чистой страницы.
Вот он говорит:
– Ты хочешь понять, что формирует поэта? Тогда спроси сначала: чем армянский поэт отличается от других?
И отвечает сам, вспоминает «частность»:
– Например, каждый из нас говорит и будет говорить до смерти о погромах в Турции, в пятнадцатом году, унесших полтора миллиона армян.
* * *
…Заметил давно: он почти всегда шутит, с лица не сходит улыбка, но, кажется, даже в радости испытывает себя. Испытывает: какая она, радость? почему другие отдаются ей полностью? почему он не может веселиться, забыв обо всем?
Это свойство многих армян. У каждого – свои воспоминания о прошлом: они и приглушают веселье. Когда-то предки теперешних сепасарцев жили вот так же – все вместе – в турецкой части Армении. Потом тот, кто спасся в дни геноцида, переселился сюда. Даже дети в Сепа-саре знают: прошлого нельзя бояться; нельзя упустить, растерять ни одну подробность, как бы она ни ужасала. Этого не простят потомки.
Норик слышал, как спасся когда-то дед – отец отца. Ушел в горы в отряд легендарного Андраника. Мало сказать, что это был отряд мстителей; нужно обязательно добавить: то был отряд сирот.
Он помнит: тетя по матери, чтобы избежать надругательства, бросилась в Евфрат. В руках державших ее за косы солдат остались пучки волос.
Помнит: многих мужчин села сожгли, собрав вместе, в одном огромном сарае. Сначала подожгли крышу, чтобы помещение быстрее наполнилось дымом и чтобы настроение погромщиков не портили крики сгорающих заживо. Они были настоящими сынами Армении – до последнего дыхания пели песни родины.
Помнит спор погромщиков, которые смотрят на беременную женщину: кто ж там должен родиться – мальчик или девочка? Спор решают быстро – с помощью кинжала. Ребенка потом подбрасывают вверх и снова спорят – сумеет ли кто-нибудь поймать его на штык?
Норик помнит умалишенного старика. Его, мальчишкой, пытали солдаты: где спрятано золото родителей? Ребенок этого не знал, да и было ли то золото вообще? Не выдержав боли, он показывал множество мест. Солдаты, естественно, ничего не нашли. Но каждый раз, перед тем как копать, пытали все более изощренно и жестоко. Тогда-то разум навсегда и покинул ребенка.
Спаслась бабушка Норика – она стала потом матерью его матери. Ей было четырнадцать лет; переоделась мальчиком, закуталась в лохмотья, измазала лицо мазутом. Это было редкое везение, которое выпадало немногим.
Впрочем, то горе преследовало людей еще долгие годы – даже если судьба оставляла им жизнь. В детстве Норик часто приходил в гости к двум сестрам-старухам. Его встречали радушно, угощали, делали подарки, посылали молоко его семье, где не
