о главном, точно робел сформулировать мысль, ему-то давным-давно ясную.
– У каждого поэта своя связь с богом. Это хорошо понимал бессмертный Григор Нарекаци. В десятом веке он жил в монастыре на берегу озера Ван. Каждая из девяноста пяти глав его «Книги скорбных песнопений» называется одинаково – «Слово к богу из глубин сердца». Нарекаци знал, как прозреть для поэзии, как подготовиться к разговору с богом. Шел к этому через очищение страданием, постом, молитвой, исповедью.
Он читает Нарекаци, и за каждой строкой предстает бездна по имени «Человек»:
Все мое существо
Грехами разорено,
Расслаблено малодушием,
До основания потрясено.
И вот все о том же молю:
Упрочь, спаси душу мою,
Которая если и движется,
То к гибели вечной,
А не к вечному бытию.
(Перевод Л. Миля)
Потом он находит у Нарекаци другое – вопрос, который, видимо, волнует его самого:
Так все-таки, что же хорошего для меня,
Какой мне расчет
В том, чтобы слово за словом перебирать…
Как истинный сепасарец, он никогда не скажет вслух о своих сомнениях. Но теперь-то я знаю о них!
* * *
Еще одна точка на его карте: село Гукасян. Где это? Пять километров от Сепасара, тридцать – от Ленинакана. Реакция читателей укладывается в одно слово: землетрясение!
…Оно застало Норика в Москве; сразу же, правдами и неправдами, вылетел в Ереван, оттуда бросился в Ленинакан; три недели откапывал и хоронил родственников, живших в Ленинакане, с трудом узнавал лица, знакомые с детства; иногда вместе с болью ощущал кощунственную радость: все-таки нашли всех, живые исполнили перед мертвыми свой долг.
Одним из первых погиб дед – глава их огромной семьи. Его смерть была и упреком. Ведь дед предупреждал: скоро привычный мир рухнет, что-то надо делать! Тревогу он начал бить за неделю до землетрясения.
– Почему лают собаки? Почему они воют, как волки? Я живу уже сто лет, но такой вой слышал только в канун геноцида, – подумав, повторял: – Когда воет одна собака, умирает один человек. Неужто вы не слышите, как беснуются собаки всего квартала?
Дед метался по городу, пытался найти старых друзей, сверстников. Но их давно уже не было. Не с кем было советоваться. Тогда он находил укромный уголок, садился и надолго затихал. Прислушивался к голосам природы и к тому неясному голосу, что пока еще звучал где-то внутри него.
У молодых много дел. Молодые, как всегда, спешили, завороженные своими обманчивыми страстями. И дед говорил самому себе:
– Странно, обычно вороны в октябре уже улетают. А тут, смотрите, сидят, чего-то ждут. Так же было перед геноцидом. Что же теперь случится?
Он не мог угадать.
Над дедом смеялись: старость не радость. Смеялись, понятно, без злобы. Деда любили даже те, кто вообще не задумывался над словами «любовь» и «добро». Дед заранее прощал людям недостатки, в каждом видел брата или сестру. Может, это и было то главное, к чему он пришел в результате собственной столетней жизни. Юбилей должны были отмечать в конце лета, хотя сто лет деду исполнилось раньше. Но летом особенно удаются праздники: все вокруг полнится радостной зрелостью.
Дед Месроп до лета не дожил. Его засыпало в кровати, когда прилег ненадолго отдохнуть. Именно в это место упало восемь железобетонных панелей.
Норик откапывал деда вместе с двоюродным братом, сумевшим (тоже быстро) прилететь из Новосибирска. Дядю, сына деда, они на раскопки не пустили, берегли: только что умерла вытащенная из развалин его восемнадцатилетняя дочь.
Оказалось, хоронить деда не в чем. Норик снял с себя рубашку и завернул в нее то, что недавно было телом деда. Кажется, только гробов хватало – их везли и везли.
Всю ту ночь думал о деде. Задавал себе вопросы, к которым возвращался всегда, с тех пор как стал взрослым: что такое человек? что такое жизнь? Тело деда превратилось в кровавую лепешку из мяса и кожи, деда опознали по его любимым шерстяным носкам. Неужели человек – только несколько десятков килограммов плоти?
Он так и не ответил себе; «нет» подразумевалось, но ведь этого мало…
Рассказывал позже:
– Там, ночью, вздрагивая у развалин от холода и задыхаясь от трупного запаха, почувствовал: жизнь деда входит в мою. Раньше он многое говорил мне о себе. Почему? Считал, что опыт людей передают другим поколениям священники, ученые и поэты; радовался, что пишу стихи. Но прежде рассказы деда жили во мне, не соединяясь с моим собственным опытом, – теперь между ними не стало зазора. Я почувствовал, чего стоили деду те или иные его поступки. В Турции у него на глазах зарезали братьев: мстя за них, он потом двадцать лет провел в седле, в отряде Андраника. Или совсем другое, уже после: продал единственную корову, чтобы купить сыну-студенту костюм. Или еще шаг, тяжко давшийся: ушел из Сепасара; сельские активисты стали относиться к нему настороженно – служил у белогвардейца Андраника! Дед боялся, конечно, не за себя – за детей; да и легкого он в городе не искал: стал прокладывать под землей туннели. Я уже говорил? Стариком он доверял мне самое интимное – то, что у нас люди не рассказывают друг другу, тем более – старшие младшим; признался: бабушка была его единственной женщиной, сказал: «Ни ты, ни твои дети никогда не должны бросать жену. Если жена плохая, ищи свою вину; значит, она не видит в тебе мужчину». В Ленинакане дед вместе с семьей одного из сыновей жил в собственном доме, который построил своими руками. И вот дом решили снести! Дед сопротивлялся, но бесполезно, их переселили в многоэтажку. В казенном доме дед мучился, не находил себе места, жаловался: «Сплю, как в камере, значит, скоро помру». Не пил воду из крана: «В трубах гибнет дух воды». По утрам дед уходил за город, помогал людям, работавшим в поле. Где только можно, разбивал скверики, высаживал деревья.
Норик добавил, вздохнув:
– Я прихожу теперь в тот старый дедушкин дом. Мне кажется, там по-прежнему живет хозяин. Да-да, дом не успели снести. И он нисколько не пострадал при землетрясении.
* * *
После землетрясения мой друг изменился. Исчезла легкость походки, исчезли восторженные интонации. Серая пыль рассыпавшихся домов, кажется, несмываемо въелась в поры лица.
– …Там многие не хотели жить, точнее – не знали как. Тот, кто потерял всех родных, сам – жертва. Почти два дня я сидел у костра с
