Бирюза в серебре, верно?..
Да, бирюза в матовом серебре.
Луи Марселлус
Яну, потому что он любит повествования
КНИГА ПЕРВАЯ
Семья
I Переезд совершился. Профессор Сент-Питер остался один в опустевшем доме, где жил со дня свадьбы, где построил карьеру и вырастил двух дочерей. Дом был настолько уродлив, насколько это вообще возможно: квадратный, трехэтажный, выкрашенный в цвет пепла, с крыльцом ровно такой ширины, чтобы стеснять своей узостью, с покатым полом и продавленными ступенями. Ясным сентябрьским утром профессор, медленно обходя гулкие пустые комнаты, задумчиво разглядывал бессмысленные неудобства, которые терпел так долго: слишком крутую лестницу, тесные коридоры, нелепые дубовые каминные полки с массивными круглыми столбами, увенчанными напыщенными деревянными шарами, над облицованными зеленой плиткой каминами.
Кое-какие шаткие ступени или скрипучие половицы в коридоре второго этажа заставляли профессора морщиться по много раз на дню все эти двадцать с лишним лет — но половицы до сих пор скрипели, а ступени шатались. Профессор, мастер на все руки, мог бы легко исправить изъяны, но в доме вечно столько всего требовало ремонта, а времени не хватало. Профессор зашел в кухню, где, пока он плотничал, сменилась целая череда кухарок, поднялся на второй этаж в ванную комнату, где стояла только крашеная жестяная ванна; краны были такие старые, что ни один слесарь не мог закрутить их достаточно туго, и потому они капали, окно поднималось и опускалось, только если его особым образом трясти, а дверцы стенного шкафа для белья не подходили по размеру. Профессор сочувствовал недовольству дочерей, хоть и не мог согласиться, что ванная должна быть самой привлекательной комнатой в жилье. Золотые годы юности он провел в Версале, в доме, где ванная определенно не была лучшим помещением, и знавал немало очень милых людей, которые вообще обходились без нее. Впрочем, как говорила его жена: «Если твоя страна хоть что-то привнесла в цивилизацию, почему бы этим не воспользоваться?» Не раз, погасив лампу в кабинете, профессор облачался в пижаму и отправлялся в ванную комнату, чтобы нанести очередной слой одной из многочисленных красок, которые, если верить рекламе, точь-в-точь имитировали фаянс. Но рекламе верить не стоило.
Профессор в пижаме смотрелся неожиданно приятно: с эстетической точки зрения чем меньше на нем было надето, тем лучше. В любой облегающей одежде сразу становились заметны превосходный костяк тела, узкие бедра и упругие плечи неутомимого пловца. Профессор Сент-Питер родился у озера Мичиган от смешанного брака: он был потомком франко-канадцев по одной линии и американских фермеров по другой, но про него часто говорили, что он похож на испанца. Возможно, потому, что он много бывал в Испании и считался специалистом по определенным периодам испанской истории. У него было продолговатое смуглое лицо с овальным подбородком, который украшала аккуратно подстриженная эспаньолка, похожая на пучок блестящего черного меха. К этим шелковистым, очень черным волосам прилагались золотистая кожа, орлиный нос и глаза, как у ястреба, — карие с золотистыми и зелеными искрами. Сидели они в просторных впадинах, где хватало места для движения, под густыми вьющимися черными бровями, которые резко загибались кверху на концах, как усы военного. За эти дьявольские брови студенты прозвали его Мефистофелем — и невозможно было укрыться от пронзительного взгляда расположенных под ними глаз, способных вмиг выхватить из толпы друга или незнакомца. Глаза не утратили огня, хотя их владелец уже чувствовал, что его пыл несколько угасает.
Кэтлин, дочь профессора, нарисовавшая несколько удачных этюдов с отца акварелью, как-то сказала:
— Папу по-настоящему красивым делает рельеф головы между верхом уха и макушкой; это лучшее, что в нем есть.
Эта часть головы профессора была высокой, отполированной, твердой, как бронза, и густые черные волосы отбрасывали продолговатый блик на длинный округлый выступ, где череп выдавался сильнее всего. Форма головы, если смотреть сбоку, была настолько индивидуальной и четкой, настолько далекой от случайности, что больше подошла бы статуе, чем живому человеку.
Случайно увидев из одного ободранного окна сад за домом, профессор, привлеченный отрадным зрелищем, сбежал по лестнице и вышел, спасаясь от пыльного воздуха и резкого света опустевших комнат.
Огороженный стеной сад был утехой его жизни — и единственным яблоком раздора между ним и ближними. Профессор начал создавать сад вскоре после рождения первого ребенка, когда жена стала неразумно обижаться на то, что он проводит столько времени на озере и на теннисном корте. В этом начинании он получил помощь и поддержку от домовладельца, ушедшего на покой немца-фермера, добродушного и снисходительного ко всему, кроме трат. Если у профессора рождался ребенок, или намечался прием для коллег по университету, или кто-то в семье болел, или случались какие-то непредвиденные расходы, Аппельхофф терпеливо ждал квартплату; но платить за ремонт отказывался наотрез. Однако в том, что касалось сада, старик иногда шел на уступки. Помогал жильцу семенами и саженцами, дельными советами и сам гнул старую больную спину. Даже потратил немного денег, взяв на себя половину расходов на оштукатуренную стену.
Профессору удалось создать в Гамильтоне французский сад. Ни одной травинки; аккуратный участок в пол-акра с блестящим гравием, глянцевыми кустами и яркими цветами. Были тут, конечно, и деревья: раскидистый конский каштан, ряд стройных ломбардских тополей вдоль побеленной дальней стены, а посередине две симметричные липы с круглыми кронами. По углам разрослась ежевика, колючие стебли переплелись, и эта масса была подстрижена так, что по форме напоминала большие кусты. На грядке росла зелень для кухни. Со стены свисала лососево-розовая герань. Бархатцы и георгины сейчас были в самом расцвете — георгины профессора не имели себе равных в Гамильтоне. Сент-Питер ухаживал за этим клочком земли больше двадцати лет и добился полного над ним господства. Весной, когда в профессоре просыпалась тоска по иным странам и его терзало бремя несбывшегося, он изживал свое недовольство, работая в саду. На долгое жаркое лето, когда профессор не мог уехать за границу, он отправлял жену и дочерей в Колорадо, подальше от влажной жары прерий, столь благотворной для пшеницы и кукурузы и столь изнурительной для людей, и оставался дома наедине со своим садом. В такие месяцы, вновь становясь холостяком, он приносил сюда книги и бумаги и работал в шезлонге под липами; завтракал, обедал и пил чай в саду. И именно здесь они с Томом Броди часто сидели и беседовали допоздна теплыми, мягкими ночами.
Однако этим сентябрьским утром Сент-Питер понимал, что не сможет избежать неприятных перемен и спрятаться от них, мешкая среди осенних цветов. Надо собраться с духом и привыкнуть к мысли, что под рабочим кабинетом — мертвый пустой дом. Сорвав цветок герани и держа его в руке, профессор решительно поднялся на два пролета лестницы, на третий этаж, где под скатом мансардной крыши находилась единственная в доме комната, в которой еще оставалась мебель — если,
