конечно, это можно было назвать мебелью.
Низкий потолок спускался с трех сторон, а на восточной стороне этот скат прерывался единственным квадратным окном на петлях, которое распахивалось наружу и удерживалось крючком, привинченным к подоконнику. Других отверстий для света и воздуха в комнате не было. Стены и потолок покрывали желтые обои, когда-то очень безобразные, но теперь выцветшие до безобидной нейтральности. Истертая циновка на полу царапалась. У стены стоял старый ореховый стол с одной поднятой створкой, покрытый аккуратными стопками бумаг. Перед ним — конторский стул на винтовом основании, с плетеной ротанговой спинкой. Эта темная берлога много лет служила профессору кабинетом.
Внизу, рядом с задней гостиной, у профессора был парадный кабинет с просторными полками, где располагалась библиотека, и подобающим столом, за которым он писал письма. Но только для вида. По-настоящему профессор работал здесь. И не он один. Три недели осенью и три весной он делил каморку с Августой, швеей, племянницей хозяина дома, надежной методичной старой девой, немкой-католичкой, очень набожной.
Поскольку Августа заканчивала работу в пять часов, а профессор в будни работал здесь только по вечерам, они особенно друг другу не мешали. К тому же каждый из них старался уважать интересы другого. Вечером, прежде чем уйти, Августа непременно подметала обрезки с пола, скатывала выкройки, закрывала швейную машинку и собирала обрывки ниток с сундука-лежанки, чтобы они не прилипали к домашней куртке профессора, если тому вдруг вздумается прилечь во время работы.
Сент-Питер, в свою очередь, гася лампу за полночь, старательно убирал пепел и крошки табака — Августа терпеть не могла курение — и открывал окно как можно шире, на второй крючок, чтобы ночной ветер получше выветрил запах. Впрочем, недошитые платья, которые Августа оставляла на манекенах, часто так пропитывались дымом, что профессор знал — ей будет трудно работать над ними на следующее утро.
Эти манекены служили поводом для множества шуток между Августой и профессором. Тот, который швея именовала «бюстом», стоял в самом темном углу комнаты на высоком деревянном сундуке, где хранились одеяла и зимняя одежда. Это был безголовый, безрукий женский торс, обтянутый прочной черной тканью и настолько роскошно развитый в той части, по которой был назван, что профессор однажды объяснил Августе: называя его так, она следует естественному закону языка, именуемому для удобства метонимией. Августе нравилось, когда профессор позволял себе рискованные шутки, поскольку она была уверена в его глубокой деликатности. Неживая фигура выглядела такой пышной и волнующей, так звала приклонить голову на мягкое колыхание и навсегда обрести покой, но все попытки неизменно кончались ужасным разочарованием. Поверхность оказывалась на редкость неприветливой. Она была твердая не как дерево — оно отзывается на удар живой вибрацией и что-то говорит руке — и не как войлок — он впитывает что-то из пальцев. Это была мертвая, непроницаемая, комковатая твердость, подобная засохшей замазке или плотно спрессованным опилкам — она чудовищно разочаровывала на ощупь, но почему-то обманывала снова и снова. И сколько бы раз профессор ни натыкался на этот торс, ему все не верилось, что прикосновение окажется таким неприятным.
Вторая форма была обозначена более откровенно: женская фигура в полный рост в элегантной проволочной юбке, с аккуратной металлической талией. Ног у нее совершенно очевидно не было, внутренностей за блестящими ребрами — тоже, а грудь напоминала прочную проволочную птичью клетку. Но Сент-Питер утверждал, что у нее есть нервная система. Когда Августа оставляла новое бальное платье Розамунды или Кэтлин на манекене на ночь, тот часто принимал бойкий, озорной вид, словно собираясь выскочить на улицу, чтобы поразить всех своим видом легкомысленного, ветреного, folle [1] создания. Казалось, проволочная дама вот-вот сбежит вниз по лестнице или застынет на цыпочках в ожидании вальса. Порой она была весьма убедительна в роли женщины легкого поведения, но Сент-Питера не проведешь. У него были свои слепые пятна, но представительницы подобного типа его никогда не обманывали!
Августа почему-то решила, что эти манекены — неподобающая компания для ученого, и периодически извинялась за их присутствие, когда приходила обосноваться и отработать положенное время в доме.
— Ничего подобного, Августа, — не раз говорил профессор. — Если они были достаточно хороши для господина Бержере [2], то, несомненно, достаточно хороши и для меня.
Сегодня утром, когда Сент-Питер сидел в рабочем кресле, задумчиво глядя на стопку бумаг перед собой, дверь открылась, и за ней обнаружилась сама Августа. Как удивительно, что он не услышал ее тяжелую, решительную поступь на теперь уже не устланной ковром лестнице!
— Ах, профессор Сент-Питер! Не думала застать вас здесь, а то бы постучала. Видно, придется нам переезжать вместе.
Сент-Питер встал — Августу всегда чаровали его галантные манеры, — но предложил ей стул от швейной машинки, а сам вернулся на место.
— Присядьте, Августа, и обсудим. Я пока не переезжаю — не хочу перемешать все свои бумаги. Останусь тут, пока не закончу писать. Я говорил с вашим дядей. Буду работать тут, а питаться в новом доме. Но это конфиденциально. Если пойдут слухи, люди могут подумать, что мы с миссис Сент-Питер... как это называется... разошлись, расстались?
Августа опустила глаза со снисходительной улыбкой.
— Думаю, люди вашего положения сказали бы «разъединились».
— Именно; и какой точный научный термин. Но ничего такого не случилось. Просто я буду писать тут еще какое-то время.
— Хорошо, господин профессор. И теперь я не буду все время вам мешать. В новом доме у вас прекрасный кабинет внизу, а у меня светлая просторная комната на третьем этаже.
— Где не будет пахнуть табаком, а?
— О, профессор, меня это никогда по-настоящему не беспокоило! — искренне воскликнула Августа. Встала и обхватила черный бюст длинными руками.
Профессор тоже вскочил:
— Что вы делаете?
Она рассмеялась.
— Понимаете, я же не потащу их по улице! Пришел с тележкой мальчик из бакалейной лавки, он их перевезет.
— Перевезет?
— Да, профессор, в новый дом. Я пришла на неделю раньше обычного, чтобы сшить занавески и подрубить белье для миссис Сент-Питер. Заберу сегодня утром все, кроме швейной машинки — она слишком тяжелая для тележки, так что мальчик вернется за ней с фургоном. Не откроете ли дверь, будьте так добры?
— Нет, не открою! Ни в коем случае. Занавесками вы можете заниматься и без манекенов. Никаких перемен не должно быть, раз я собираюсь здесь работать. Пускай заберет швейную машинку, да. Но даму поставьте обратно на сундук, на законное место, пожалуйста. Она там живет. — Сент-Питер подошел к двери и загородил ее спиной.
Августа оперла ношу о край сундука.
— Но на следующей неделе я буду шить одежду для миссис Сент-Питер, и манекены мне понадобятся. Раз уж мальчик здесь, пускай отвезет их на тележке, — примирительно сказала она.
— Будь я неладен, если такое допущу! Их нельзя никуда везти. Они остаются здесь, на своем месте. Вы не отнимете у меня моих дам. Неслыханное дело!
Теперь Августа рассердилась на него и немного за него устыдилась.
— Но, профессор, я не могу работать без манекенов. Они все эти годы вам мешали, вы всегда на них жаловались, так что не упрямьтесь, сделайте милость.
— Я никогда не жаловался, Августа. Разве что на определенные разочарования, о которых они напоминали, или на жестокие биологические необходимости, которые они подразумевают, — но на них самих никогда! Идите купите новые для вашего светлого и просторного ателье, сколько нужно, столько и купите. Ведь я, по слухам, теперь богат! Идите, покупайте, но своих женщин я вам не отдам. Это мое последнее слово.
Августа скосила глаза на кончик носа,
