награды — и в том числе Оксфордскую премию по истории, с денежным содержанием в пять тысяч фунтов. На них профессор и построил новый дом, куда теперь не хотел переезжать.
— Годфри, — серьезно сказала жена однажды, уловив иронические нотки в каком-то замечании мужа о новом жилище, — может, ты предпочел бы потратить эти деньги на что-нибудь другое, а не на строительство дома?
— Нет, дорогая, ничего такого нету. Если бы на этот чек можно было снова купить удовольствие, которое я получал, работая над книгами, у нас не было бы нового дома. Но такого не купишь и за двадцать тысяч долларов. Великие наслаждения не достаются настолько дешево. Я больше ни к чему не стремлюсь, спасибо. II
Вечером Сент-Питер в новом доме одевался к ужину. Должны были прийти обе дочери с мужьями, а также гость из Англии. Миссис Сент-Питер, проходя мимо двери мужа, услышала шум воды. Зашла в комнату и дождалась, пока он вышел в халате, вытирая полотенцем мокрые чернильно-черные волосы.
— Теперь-то ты признаешь, что приятно иметь собственную ванную? — спросила жена, глядя мимо него в залитую электрическим светом сверкающую белую кабинку, которую он только что покинул.
— Разве я когда-то отрицал? Но больше всего мне нравятся стенные шкафы. Нравится, что хватает места для всей одежды, не приходится вешать пиджак на пиджак и истязать колени, нашаривая ботинки в темных углах.
— Конечно, нравятся. И в твоем возрасте гораздо солидней иметь собственную комнату.
— Это удобно, конечно, хотя надеюсь, я еще не настолько стар, чтобы вызывать отвращение? — Он глянул в зеркало и расправил плечи, словно примеряя пиджак.
Миссис Сент-Питер рассмеялась — приятным, легким смехом, искренне веселясь:
— Нет, ты очень хорош собой, дорогой, особенно в халате. С каждым днем становишься все красивее и все нетерпимее.
— Нетерпимее? — Он опустил ботинок и посмотрел на жену. В последнее время профессора не покидала мысль, что это жена становится все нетерпимее ко всему, кроме зятьев; что, вероятно, так пойдет и дальше, и он обязан свыкнуться с этим.
— Полагаю, это естественный процесс, — продолжала она, — но тебе следует стараться, стараться серьезно, взять себя в руки там, где это влияет на счастье дочерей. Ты слишком суров со Скоттом и Луи. Все молодые люди страдают глупым тщеславием — у тебя его тоже хватало.
Сент-Питер сидел, положив локти на колени, подавшись вперед и рассеянно играя кисточками на поясе халата.
— Знаешь, Лиллиан, я упражнялся в добродетели терпения. Я больше терпения проявил к этим двум, чем к тысячам юных шалопаев, прошедшим через мои руки. Мое терпение перетрудилось, выдохлось. Вот в чем дело.
— Ах, Годфри, как можно до такой степени не сознавать, что творишь? Но не будем сейчас спорить. Наденешь смокинг? И постарайся сегодня быть внимательным и любезным.
Полчаса спустя прибыли мистер и миссис Скотт Макгрегор и мистер и миссис Луи Марселлус, а вскоре после них — английский ученый, сэр Эдгар Спиллинг, который настолько старался следовать американским обычаям, что надел утренний уличный костюм. Англичанин был долговязый, обветренный, крупнокостный, лет пятидесяти, с длинными руками и ногами, грушевидным лицом и обвислыми усами по довоенной моде. Его специальностью была испанская история, и он приехал в Гамильтон из далекого имения кузена в Саскачеване, чтобы расспросить об «источниках» доктора Сент-Питера.
Гостей представили друг другу, и сэра Эдгара взял под крыло Луи Марселлус, зять профессора. Луи вспомнил, что встречал в Китае некоего Уолтера Спиллинга, и оказалось, что он приходится гостю братом. У Марселлуса тоже был в Китае брат, торговец шелками. Обменялись мнениями об обстановке на Востоке, пока молодой Макгрегор, надев очки в роговой оправе, беспокойно расхаживал по библиотеке. Обе дочери сидели возле матери, слушая разговор о Китае.
Миссис Сент-Питер была вся очень светлая, розово-золотистая — бледного золота теперь, когда начала седеть. Цветовая гамма ее лица, волос и ресниц была так мягка, что при первой встрече не сразу замечалось, насколько четки и резки линии под улыбчивым наплывом красок. Когда она раздражалась или уставала, линии становились жесткими. Розамунда, старшая дочь, чертами походила на мать, хотя лицо у нее было тяжелее. Она была совсем другого колорита: черные как смоль волосы, глубокие темные глаза, нежная белая кожа с густым, свойственным брюнеткам румянцем на щеках и красными губами. Почти все считали Розамунду ослепительно красивой. Отец, хоть и очень гордился ею, не разделял общего мнения. Он считал, что дочь слишком высока ростом и у нее плохая осанка. Розамунда была чуть сутула, с широкими бедрами и широкими плечами. Как профессор иногда замечал в разговоре с женой, старшая дочь широка в кости и плоска в лопатках, в точности как его старый дед-канак [6], угловатый и словно топором вырубленный. Это только для дровосека преимущество. Но Сент-Питер был слишком придирчив. Большинство людей замечало лишь гладкую черную голову и белую шею Розамунды, и красноту изогнутых губ, напоминающую темный цвет тяжелых, душистых роз.
Кэтлин, младшая дочь, выглядела даже моложе своих лет — у нее была хрупкая, неразвитая фигура, очень модная в ту эпоху. Бледная кожа, светло-карие глаза с явным зеленоватым отливом и волосы орехового цвета. Отцу чудилось что-то чарующее в том, как широкие скулы отбрасывают причудливые тени на щеки, и в задорном наклоне головы. Силуэт Кэтлин в профиль, говаривал он, в точности похож на вопросительный знак.
Миссис Сент-Питер откровенно нравилось, что у нее есть зять, способный перебирать общих с сэром Эдгаром знакомых от Судана до Аляски. Она видела, что Скотт намерен дуться, потому что сэр Эдгар с Марселлусом говорят о вещах за пределами его узкого круга интересов. Но она не попыталась втянуть его в разговор, а позволила ему рыскать беспокойным леопардом среди книг. Профессор держался любезно, но по большей части молчал. Когда вторая горничная появилась в дверях и подала знак, что ужин готов, — о готовности ужина возвещали знаком, а не объявляли, — миссис Сент-Питер взяла сэра Эдгара под руку и проводила на почетное место справа от себя, пока остальные рассаживались как обычно. После супа не удалось вызвать маленькую горничную, чтобы убрала тарелки, и хозяйка объяснила гостю, что электрический звонок под столом еще не подключен — они здесь меньше недели, и неудобства въезда в новый дом пока не изжиты.
— Вот как? Значит, появись я на две недели раньше, не застал бы вас тут? Но, должно быть, очень интересно строить собственный дом и обустраивать его по своему вкусу, — отозвался он.
Марселлус, молчавший во время супа, вмешался в разговор с теплой улыбкой, слегка пожимая плечами.
— Строить — это как раз про нас, сэр Эдгар, о да! Мы с женой как раз в самом разгаре. Строим загородный дом, довольно амбициозный проект, на лесистом берегу озера Мичиган. Может быть, хотите съездить посмотреть на моей машине? Какие у вас планы на завтра? Могу отвезти вас за полчаса, и пообедаем в Загородном клубе. У нас великолепное место: первозданный лес позади и озеро впереди, и свой кусок пляжа — надо вам знать, мой тесть — отличный пловец. Нам необыкновенно повезло с архитектором — молодой норвежец, учился в Париже. Делает нам норвежскую усадьбу, очень гармонирует с окружением, именно то, что нужно для дикого соснового леса и высоких мысов.
Сэр Эдгар, похоже, был весьма не прочь совершить эту поездку и позволил Марселлусу назначить время, к большому удивлению Макгрегора; тот покосился на жену, как бы говоря, что всерьез сомневается, многого ли стоит этот баронет с моржовыми усами.
Договорившись о встрече, Луи обратился к миссис Сент-Питер:
— А вы не присоединитесь к нам, Дражайшая? Вы еще не видели нашу чудесную кованую дверную фурнитуру из Чикаго. Вы знаете, сэр Эдгар, мы нашли именно такие
