По прибытии нашем весь экипаж «Дианы», увидев своего почтенного и любимого капитана и других товарищей его несчастия, пришел в радостный восторг. Многие проливали слезы, видя счастливо возвратившихся к ним тех, кои по двух годах и трех месяцах несчастного разлучения были предметом их сожаления и трудного плавания к берегам японским. Сие обстоятельство, делающее честь чувствительности служивших на шлюпе, навсегда останется у меня в памяти. Тронутый до глубины сердца господин Головнин вместе со всеми освободившимися пред корабельным образом св. Чудотворца Николая принес теплые молитвы подателю всех благ за свое искупление.
Вслед за нами привезли на многих гребных судах великое количество пресной воды и дров, 1000 больших редек, 50 мешков крупы, 30 мешков соли и других съестных припасов без всякого с нашей стороны требования. И когда мы японцам сказали, что сия провизия нам не нужна, то получили в ответ, что им приказано снабдить отпущенных из плена русских по расчислению им на путевое продовольствие до Камчатки, и что они не смеют не выполнить приказания высшего начальства. Мне не хотелось оспаривать их настояния, и потому велел я принять на шлюп привезенную провизию. Мы не успевали по скорости всего выгружать на шлюп. Многие из японцев, которым в сие время от караульных доссинов всходить к нам воспрещено не было, пособляли добровольно нашим людям производить перегрузку с таким усердием, что нельзя было решить, чему более удивляться: деятельному ли трудолюбию наших матросов, которые никогда еще с такою веселостью и усердием не работали, или доброхотному содействию японцев. Казалось, что люди, разнящиеся беспредельно по своему образу мыслей, воспитанию и стране рождения, отстоящие один от другого на целую половину земного шара, составляли тогда один и тот же народ.
Взаимная ласковость, веселость, шутки и вспомоществование оживляли каждого. Наши матросы многих японцев, которые им больше нравились, потчивали заслуженною своею водкою и закусками, а японцы в свою очередь также просили их выпить своего напитка саке. И хотя остальная часть дня проведена была в беспрерывных работах, но целый день вообще может почесться великим праздником изъявления чувствований приязни двух соседственных народов.
Вскоре после нашего приезда на шлюп прибыли для посещения несколько японских чиновников, сштоягов, в том числе два переводчика русского языка: сштоягу Мураками-Теске и зайджю Кумаджеро. Первый из них несравненно лучше говорил по-русски и по воспитанию своему гораздо сведущее последнего. С ними вместе приехали академик и переводчик голландского языка. Последний из них был в Нагасаки, когда господин Крузенштерн с послом господином Резановым там находился, посещал корабль «Надежду» и помнит имена многих русских офицеров. Он говорит также несколько по-русски и разумеет по-французски. Все сии чиновные люди приглашаемы были мною в каюту и угощаемы по европейскому обыкновению тем, что у нас случилось. После сделанных нам с окончанием дела поздравлений, как от себя, так и от имени бывших при переговорах начальников, они пожелали видеть расположение нашего шлюпа, который и осматривали во всех частях с великим вниманием и любопытством.
К вечеру прибыло такое множество любопытствующих зрителей одного только мужского пола (ибо женщины, к великому сожалению нашему, исключены были из сей привилегии, несмотря на большое желание их и просьбы), что от тесноты трудно было сделать несколько шагов на палубе. По сей причине караульные доссины нашлись принужденными вынуть из-за пояса свои железные палки и, согнав большую часть японцев на гребные суда, стали впускать на шлюп малое число людей. Женщины завистливо смотрели с гребных судов своих на преимущество, оказанное мужчинам. Видя сие мы в утешение дарили им чрез доссинов мелочные вещи, за что и получали изъявления благодарности в самых выразительных знаках. Разделявшие с нами с видом непритворной искренности всеобщую радость японские чиновники пробыли на шлюпе до самой ночи. При отъезде предложены были им разные подарки из числа вещей, доставшихся нам в Камчатке от бывшего на корабле «Надежде» посольства. Они, как и прежде, ни одной из оных не приняли, кроме нескольких картинок и портретов русских героев, отличившихся в кампании 1812 года, как произведения искусства, и то с позволения начальства, без рам и стекол. Оные, по всей вероятности, отосланы были в столицу Эддо с объявлением, кого они изображали и чем сии полководцы отличились.
10 октября, когда окончены были все работы, и мы запаслись водою, с берегу доставлено было от начальства для команды большое количество зелени, свежей и соленой рыбы. При восставшем благоприятном ветре сигналом дали мы знать о намерении вступить под паруса. Тогда выехал почтенный Такатай-Кахи со множеством лодок буксировать шлюп из внутренней гавани в пространство губы. Вскоре приехали на большой шлюпке старший переводчик с другими знакомыми господину Головнину чиновниками и до самого выхода из губы сопровождали шлюп. Там при прощании команда кричала «Ура!», и потом с особенным усердием всею командою великодушному, просвещенному Такатаю-Кахи также возглашено было в изъявление благодарности и почтения троекратно: «Тайшо, ура!» Усердный наш друг Кахи, встав со своими матросами на самое высокое место своей шлюпки, кричал сколько есть силы: «Ура, «Диана!» с движениями и поднятием рук к небу, которые явно обнаруживали великую радость его о счастливо совершившемся нашем деле и печаль о разлуке.
По выходе из Хакодаде настиг нас у японских берегов ужасный ураган, продолжавшийся шесть часов. Состояние шлюпа было самое гибельное. Ночь была мрачная с проливным дождем. Вода, течью умножившаяся в шлюпе до сорока дюймов, при беспрерывном выливании оставалась в одной степени. Ежеминутно ожидали погибели. Наконец буря утихла, и мы 3 ноября со снегом прибыли благополучно в Петропавловскую гавань.
6 ноября, отслужив в последний раз на шлюпе благодарственный Господу Богу молебен за милосердое покровительство во всех трудных путешествиях и предприятиях наших, офицеры и команда перебрались в хижины, кои были занимаемы нами в прошлую зиму, с утешительною, однако же, ныне мыслию приготовляться к возвращению к своим друзьям и родственникам, с коими были разлучены со времени отправления нашего из С.-Петербурга в течение семи лет.
Сим окончилась третья и последняя кампания, продолжавшаяся более шести месяцев и предпринятая единственно для освобождения начальника нашего и сотоварищей, разделявших с ним все горести долговременного и томительного плена между народом, до сего времени бывшим для нас мало известным и который по стечению обстоятельств и внушениям корыстолюбивыми голландцами невыгодного о россиянах мнения подавал весьма сильные причины опасаться всяких от него жестокостей к несчастным пленным нашим на счет самой даже их жизни. Но милосердый промысел сохранил их, и злосчастие, над ними совершившееся, благоволил употребить орудием к тем важным событиям, коих со всею человеческою мудростью произвесть казалось невозможным. Две великие империи, не имевшие доселе никакого между собою сношения, сделали чрез сие великий к тому шаг, ибо можно теперь льститься приятнейшею надеждою, что оные, познав себя в истинном виде с рассеянием закоренелых со стороны японского государства предубеждений, начнут время от времени более сближаться и достигнут наконец той важной цели, к которой рука Божия направляет человеческий род: к дружественным связям, на взаимных пользах и выгодах утверждающимся.
