женой, и все было бы не мое… сгребли бы в кучу с другими убиенными солдатами… даже затопили то место, где я был ранен за Днепром, а люди как-то не понимают этого, люди думают, что их это не может коснуться, да и то — привыкли: мертвых на земле было больше, чем живых…»
Вторая заметка: «А мне и моей жене никакая партия и правительство ребенка не вернут (это о нашей первой доченьке, прожившей на свете полгода, — уморили голодом — я об этом подробно написала в „Урале“, первой части книги. И я не прощал и не прощу его ни нашим вождям, ни тем, что были до них, никаким партиям, в том числе и лучшей в мире, на словах, партии, которая на деле этого никак не доказала, а даже наоборот — это они тысячи лет убивали мое дитя, шли неумолимой поступью к его деревянной колыбели, и тем вождям и партиям, что еще пребудут, — я тоже не прощу своего ребенка, ибо вместе с моей девочкой они оборвали и обрывают жизнь ее детей, ее внуков и правнуков — пока есть вожди, все будут гибнуть невинные дети, пока есть и будут править дармоеды и проходимцы в комиссарских штанах и с дряхлой идеологией, говорить пустые слова и ради них проливать чужую кровь и убивать не своих детей…»
Запись третья: «Нынче исполнится сорок лет, как мы поженились на войне и хвастать тут никакого повода, конечно, нету. Будь бы мы обеспечены жильем, едой и прочим довольствием, так мы бы тоже, как нынешние молодые, — расходились бы да сходились, разнообразя унылую жизнь. А так вот: война соединила, нужда сдружила — бороться с нуждой вдвоем легче, вот и дожили до старости. Мне бы за такую прочность жизни благодарить наших отцов-командиров и самого покойного генералиссимуса, которые, как и во веки веков это делалось, предали нас после войны, бросили на произвол судьбы, может, даже и не предали, а радуясь нами добытой победе, загуляли, завеселились, не зная уж, чем себя наградить и куда себя посадить за такую доблесть, при которой они воевали один к десяти, да и послевоенные потери, превышающие военные, должны наши „отцы“ взять и записать на свой счет — слишком много они нам обещали, слишком быстро забыли об этих обещаниях. В результате победа, добытая нами, обернулась нашим поражением. Во всем».
Запись четвертая: «Право жить и быть нам вместе — никто не дарил. Нам никто ничего не дарил, только жизнь под небесами подарила да сохранила крестная жены да тетя Тася — это они кое-что по мелочи дарили нам. Вместе нам никогда не было скучно, неинтересно, и мы никогда никому не жалобились, и если я гнал ее от себя, порой грубо, то это от усталости, от душевной перенапряженности, быть может, от эгоистического мужского желания остаться „страдать одному“ и жалеть себя за это страдание.
В минуту светлую и добрую я сказал, что раз уж смерть неизбежна, нам бы умереть в один день, в один час и в одну минуту — мы заработали и выстрадали и это право. Я и сейчас готов повторить те слова, хотя уж мало им доверяю и знаю, что слова ничего не стоят в нынешнее грешное время, когда и жизнь-то сама для многих потеряла всякую цену и смысл…
И душа моя тихо плачет и сетует, и как жаль, что не дано нам о чем-то пожалеть загодя…»
Хотелось бы в завершение привести стихотворение, посвященное конкретно нам с Виктором Петровичем. Вообще-то, их немало, но «попросилось» в рукопись только одно. И одно — из лирики Н. А. Некрасова.
Роман Солнцев
Марии Семеновне и Виктору Петровичу Астафьевым
Подумать только — вместе сорок!
Пройди-ка сквозь огонь, изволь,
Когда невеста — будто порох,
Когда жених — как будто соль.
— Прошли, прошли по мертвым странам,
Потом вернулись на свою
И сохранили, как ни странно,
Любовь у горя на краю.
Ведь жизнь — она ломает круто:
Нет крыши, детям молока…
Но сохранили, как ни трудно,
Они и веру на века.
Пусть не идут, шутя по водам —
Былым связистам вышла масть
Соединить народ с народом,
И с совестью вот эту власть.
Подчас я слышу в океане
В эфире черном средь планет
Негромкий голос: — Маня, Маня!..
И звонкий: — Витенька!.. — в ответ.
Судьба писателя в России
Всегда была. Господь, прости,
Попыткой, не сгибая выи,
Сойти на землю и взойти.
Там позади их тьма осталась
Болезней, гибельных ночей…
Но верная жена смеялась —
И отступал седой Кощей.
Так пусть в снегах, в угрюмом быте
Нам будет радость и в пример
Их перекличка: «Маня?.. — Витя?..»
Из ФРГ в СССР.
Вы в небе, гады, запишите
Магнитофонные слова:
Пока едины Маня — Витя —
Окститесь, милые, сперва!
Перо пока что держат руки,
И в сердце не слабеет свет.
И подрастают шумно внуки.
И смысла в распрях точно нет.
Осень 1985 г.
* * *
Вот неполный перечень книг Виктора Петровича, которые он мне дарил с автографами. Первый автограф был на книге «Перевал», вышедшей в 1960 году в Свердловском книжном издательстве. Вот что он написал:
«Старушонке моей — Мане, с которою не один пуд соли съеден. И сахару — тоже».
Второй автограф — на книге «Звездопад», вышедшей в Москве в 1962 году: «Самый дорогой мой подарок первому моему помощнику и терпеливому слушателю, постоянному вдохновителю — Марье моей».
Третий автограф Виктор Петрович оставил на подаренной мне книге «Последний поклон», вышедшей в 1968 году в Пермском издательстве. Он написал: «Помощнику моему, другу верному и нежному — Мане — мою самую любимую книгу, с любовью и пожеланием здоровья и покоя, да чтобы Андрей скорей вернулся (из армии).»
Четвертый автограф я получила от мужа с дарственной надписью на вышедшей в издательстве «Молодая гвардия» в 1972 году книги «Повести о моем современнике»: «Мане! С любовью эту долгожданную книгу и дорогую нам обоим (выстраданную)».
Пятый автограф — на книге, вышедшей в «Художественной литературе» в
