чай кипел, пока на стол накрывала, гости уже о чем-то разговаривали. Я взяла заметку-листок и попросила внимания, и после Чаплина, замыкающего список, прочитала и свою фамилию. Виктор Петрович, сверкнув зрячим глазом, уставился на меня:
— Где это ты вычитала?!
— Да вот, — показываю я вырезку. Виктор Петрович выхватил у меня листок, перечитал заметку и, сбитый с толку, снова ко мне:
— Ну где?!
Я сказала, что газетка, видать, давнишняя, и вот забыли написать, но я на самом деле чистокровная левша и, значит… тоже знаменитость.
— Какая?!
— Так я же твоя жена, ты уж давно — знаменитость, известный миру писатель. Значит, и я — знаменитость. Вот и все!
Или вот: дело было перед женским праздником, а Виктор Петрович отвечал в очередной раз на вопросы в какой-то анкете, но дело это ему надоело, и он в заключение написал: «Марья моя стирает кальсоны, кормит семейство, мне же надоело и без того ежедневное писание. Скажите спасибо, что столько наотвечал…» И тут же подумал, что Марье ведь придется чего-то дарить и достал из стола красивую записную книжечку, корочка расписана под Палех, открыл первую страничку, а на ней тоже вопросы, и он стал заполнять:
Фамилия — АСТАФЬЕВА имя — МАРИЯ, отчество — СЕМЕНОВНА.
Местожительство — ЗЕМЛЯ, адрес — СИБИРЬ, телефон домашний — ПОЧТИ НЕ РАБОТАЕТ, место работы — КУХНЯ.
Телефон служебный — У ОЛЬГИ СЕМЕНОВНЫ (лечащий врач).
Паспорт, серия — не различить от частого пользования, страховой полис — 000 000 000 000; сберегательная книжка — В СТОЛЕ.
Группа крови — РУССКАЯ, КРАСНАЯ; резус-фактор — ПОКА НИЧЕ.
Скорая помощь — САМА ПРИЕДЕТ.
При пожаре: ЗВОНИТЬ В МИЛИЦИЮ ГЕННАДИЮ ИВАНОВИЧУ ШЕСТАКОВУ — милиционеру и ЯРОШЕВСКОЙ.
В заключение поздравляю с началом весны! С праздником! Здорова будь!
ЗАПОЛНИЛ КРАСНОАРМЕЕЦ АСТАФЬЕВ ВИКТОР ПЕТРОВИЧ.
В ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Н. А. Некрасов
Я не люблю иронии твоей,
Оставь ее отжившим и не жившим,
А нам с тобой, так горячо любившим,
Еще остаток чувства сохранившим,
— Нам рано предаваться ей!
Пока еще застенчиво и нежно
Свидание продлить желаешь ты,
Пока еще кипят во мне мятежно
Ревнивые тревоги и мечты
— Не торопи развязки неизбежной!
И без того она недалека:
Кипим сильней, последней жаждой полны,
Но в сердце тайный холод и тоска…
Так осенью бурливее река,
Но холодней бушующие волны…
Пешком с войны
В мире так много родственных душ одиноко блуждают —
говорю о разлуке.
В солнечном море весны дети шумно играют —
говорю о любви.
А иные скрипят костылями, молча судьбу вспоминают.
Нет слову меня.
Д. Улзытуев
Тоня вышла из административного корпуса — так называлась больничная контора, где, кроме всяких служебных дел, оформляли и на работу. Ее, будто долгожданную, без лишних расспросов и промедлений оформили санитаркой в госпиталь для инвалидов Отечественной войны. В отделе кадров сказали, что на работу нужно выйти завтра, с утра, когда руководство на месте, оно и определит, в какое время ей работать.
Одноэтажное здание, где располагался этот самый госпиталь, было в отдалении от остальных корпусов больницы, и Тоня не сразу его отыскала. На двери не было написано названия отделения, значилось лишь «Вход», ниже — «Приёмное отделение», еще ниже — объявление: «Требуются на работу медицинские сестры, санитарки, кастелянша и шофер».
В прихожей никого не оказалось. Тоня вошла в слабо освещенную прокуренную приемную, постояла, намереваясь у первого встречного спросить: как пройти к главврачу? Но тут различила пожилых людей, сидевших на скамейках возле стены. Некоторые были в серых халатах, другие в коричневых пижамах или спортивных шароварах и нательных рубахах. Они вразнобой, вроде бы нехотя, отозвались на ее приветствие, и одни тут же кинули окурки в урну и ушли, другие продолжали курить, разглядывать женщину не то чтобы с интересом, а просто как нового человеке, тихо переговаривались, кашляли и сморкались все в ту же урну.
— Не скажете ли, как мне найти главврача или кто тут за старшего? — не очень уверенно спросила Тоня.
— Старших тут много. Младших нет, а старших… много. Тебе кого надо-то, врача или сестру?
— Можно и сестру, дежурную. Я здесь работать буду. Санитаркой. В конторе сказали — завтра приходи, а мне бы узнать — когда, в какую смену?
— Харчки за нами убирать станешь, что ли? Сейчас мало желающих заниматься таким делом, все норовят, где почище, полегче… — не очень вежливо отозвался только что вошедший в курилку мужчина с пустым рукавом вместо левой руки. Вынул пачку сигарет, достал одну, размял в пальцах. — Канцелярия, или ординаторская, как ее тут именуют, вон, в конце коридора, — кивнул он.
— Можно так, без халата?
— Можно, можно. Иди.
Тоня недолго задержалась в ординаторской, вышла озабоченная, даже растерянная, но, завидев больных, приняла спокойный вид, подняла голову и пошла к выходу:
— Ну, на чем сошлись? — спросил тот, который объяснял, как найти ординаторскую. — Дело неподходящее оказалось?
— Вечером приду дежурить. Вот схожу домой, приготовлюсь и приду.
Сидевшие враз переменились, некоторые заулыбались одобрительно, заговорили, мол, бояться нечего, не кусаемся, кто может, себя обслуживает, друг дружку выручаем…
— Ну так до вечера. До свиданья пока!
Тоня вышла из помещения, закусила губы, чтоб не расплакаться, и быстро, глядя себе под ноги, направилась к проходной, в распахнутые настежь ворота.
Домой она не торопилась. Очутившись в небольшом больничном скверике, нашла скамейку в стороне от дорожки, села, отвалившись на спинку, и закрыла глаза. После сырых мартовских туманов погода устоялась солнечная, просторней вокруг сделалось, дышится легко. Она глубоко вдыхала свежий весенний воздух и пыталась представить, с чего сегодня начнет свою первую смену в этой необычной больнице, с необычными больными? Выдержит ли, сможет ли хоть чем-то помочь этим людям? Удивилась про себя — отчего ни разу до сего дня не наведалась в этот госпиталь? Но тут же и объяснила себе: Володенька же не был на войне, не воевал, он только родился в войну… И стала думать уже о Володеньке…
Тоня долго сидела глубоко задумавшись. С дерева сорвался и гулко раскрошился заледенелый ком снега, и она очнулась, почувствовала, как замерзли ноги, спину сводило холодом.
Явившись на смену, Тоня изо всех сил старалась заглушить в себе жалость, вину ли перед этими больными — инвалидами Великой Отечественной войны, пожилыми, израненными, страдающими от тяжких недугов. Ни одного молодого среди них, ни
