Валенсийский режим
Пролог
Я прилетел в Валенсию измождённым. Морщинка между бровей. Зима внутри.
У трапа пахло солью и апельсинами. Кто-то шепнул: «Дыши».
Хулио встретил как в старые времена - объятие, хлопок по плечу, никаких вопросов «как дела». Мы были друзьями тех лет, когда уставали только после футбола. Не после жизни. Теперь нам за пятьдесят, учимся заново. Без ранца, зато с багажом смешных ошибок. Вообще то обидно, когда таким молодым пацанам, как мы, уже за 50.
Хулио - президент детской футбольной академии.
- Футбол - религия, - сказал он про свою академию.
Не улыбался. У него это получалось серьёзно и нежно.
Первым делом зашли в «Украинский дом». Серж вынес тарелку с шестью видами сала. За столом появилась та самая простая радость, которую иногда безуспешно ищешь в премьерах и правильных интервью. Серж говорил, что тут кормят звёзд. Я слушал как ребёнок.
Между горчицей и чёрным хлебом я впервые за долгое время не думал, что должен быть интересным.
Просто ел.
В обед Хулио шмыгнул у официанта бутылочку La Casera.
- Газировка?
Он кивнул. Плеснул в красное вино. Пузырьки вползли, бокал превратился в tinto de verano.
- Знаешь, откуда этот напиток? - спросил он. - В пятидесятых, когда было жарко и денег мало, люди разбавляли вино газировкой. Чтобы растянуть. Чтобы не пьянеть на солнце. Экономика стала традицией. А теперь это - вкус лета.
Я глотнул.
У каждого города свой переключатель режима. У Валенсии - газированный. Щёлк, и ты снова слышишь себя.
Даже сейчас, в хмуром Франкфурте, я лью газировку в красное и улыбаюсь в пустую кухню. Мысли пузырьками уносятся туда, где теплее.
Глава 1. Кто здесь режиссёр?
Hard Rock Café переливался электричеством. Рок-н-ролл встретил библиотекаря, договорились жить вместе.
- Это здание, кстати, - сказал Хулио, пока мы шли к входу, - раньше было театром. В девятнадцатом веке. «Театр Принсипаль» назывался. Сгорел в тридцать седьмом, во время войны. Потом долго стоял пустым. А лет двадцать назад его восстановили - но уже не для оперы, а для рока. Город умеет перестраивать прошлое под настоящее.
На сцену вышел Диего. Улыбался так, будто всё под контролем. Хотя именно он устраивает хаос по расписанию.
- Наша команда будет из случайных знакомых, - сказал Хулио.
Подтолкнул меня к столу, где сидела она.
Катя.
Имя звучало просто. Как «Привет!». Но в ней было то, что посложнее любого приветствия: она сидела так, будто знает ответ. Хотя вопрос ещё не задан.
Игра завертелась.
Вопросы шли волнами: мелкие, повыше, потом неожиданно накрывает. Кто-то ляпнул «Галапагосы в Средиземном море» - нам добавили пол-балла за смелость. Мы шли вслед за подсказками, сворачивали не туда, внезапно находили правильное.
Результаты: вторые из почти сорока.
Нас премировали шампанским. В автобусе домой гоготали как студенты, укравшие у взрослой жизни её серьёзность.
- А завтра ты уезжаешь?
Катя выдыхала на стекло рисунок. Маленькое солнце.
- Послезавтра.
- Тогда сегодня к морю. Надо запомнить его заранее.
Я кивнул.
Внутри жил муравейник беспокойств: возраст, работа, обещания самому себе. Просроченные или вообще не обещанные. Но к морю я пошёл. Иногда надо соглашаться не умом, а кожей.
Глава 2. Луна размером с разговор
Ночью море на пляже было тёмным и честным.
Луна - нелепо огромной. Художник явно переборщил с масштабом, поленился исправлять.
Ветер напоминал: из одежды важнее всего смелость.
Мы зашли в воду. Всё смешалось - солёный вкус, смеющийся шёпот. Два ребёнка на спор пробуют небо.
Резвились нагишом. Без подмигивающих оговорок, без рубашек, с которыми прячут нерешительность. Вода смывала остатки чужих ожиданий. Мне не надо было казаться «интересным специалистом по жизни».
Было тепло. Было настоящее.
Я ловил Катино плечо, оно выскальзывало, возвращалось. Как ответ, который не надо выдавливать. Мы ныряли, всплывали. Луна ходила туда-сюда по гладкой спине воды, играла с нами в догонялки.
Если эротика похожа на музыку, то сегодня она звучала на чистой гитаре. Где-то на границе волн и кожи.
Наши поцелуи были не жаркими. Уверенными.
«Давай договоримся, что мы живые».
Никто не спешил доводить. Наоборот - растягивали такт.
Катя положила ладонь мне на грудь:
- Тук-тук. Кажется, он проснулся.
- Ты просто выключила будильник.
На обратной дороге молчали.
Иногда самый длинный разговор - тот, в котором не ищешь красивых слов.
В гостинице я начал было формулировать умные фразы - «это было важно», «я давно так не...» - но поймал себя: зачем?
Впервые за долгое время тишина была не паузой, а содержанием.
Глава 3. Блошиный рынок и шифры на полях
Утром Хулио потащил меня на блошиный рынок.
Пахло медью, бумагой и терпением. Я люблю такие места: вещи делают вид, будто просто лежат. На самом деле выбирают себе людей.
Взяли в руки старую записную книжку. Кожаная обложка, инициалы «M-J» на обороте. На полях - неразборчивые пометки.
Продавец уверял, что это «какой-то профессор».
Я знаю этот тип уверенности: фактов мало, продавать надо много.
Перевернул страницу. Замер.
На полях: «La Casera?» - с вопросительным знаком. Дата тридцатилетней давности.
Мелочь. Но меня кольнуло.
Вино с газировкой - как крючок, за который ловятся не только воспоминания, но и смыслы. Рядом эскиз чаши, над ней три точки. Подпись: «Где её держат - там и выбирают».
Я усмехнулся. Не о Граале ли речь? Смешливый профессор видел в газировке и вине метафору: будто tinto de verano - напиток выбора. Ты сам решаешь, сколько в тебе лёгкости и сколько серьёзности.
- Берём.
- Зачем тебе чужой блокнот?
- Чтобы дописать свою историю теми чернилами, которые ещё пахнут чужими пальцами.
Хулио кивнул. У него талант не спорить там, где уместно слушать.
Днём снова у Сержа. Он рассказывал - я уверен - совсем другую историю, чем вчера. Но с той же концовкой: «и вот заходит знаменитость...»
Я слушал не слова, а тембр.
Некоторые люди спасают мир тем, что умеют рассказывать о нём с аппетитом.
Уходя, отметил в блокноте: «Если Валенсия - это блюдо, то основа - аппетит к простому».
Вечером нашёл Катю на Рузафе.
- Знаешь, что значит «Рузафа»? - сказала она, пока мы шли. - Это тоже арабское слово. «Сад». Раньше тут
