Олег Мороз
И все-таки почему Путин?
ПРЕДИСЛОВИЕ
Всерьез о преемнике Ельцин стал задумываться сразу же после выборов 1996 года. Эти выборы дались ему, мало сказать, нелегко — в течение предшествовавшего им года он чуть не отдал Богу душу, перенес пять (!) инфарктов. Пятый — за неделю до второго тура, 26 июня (второй тур голосования — 3 июля). Тут волей-неволей по-настоящему задумаешься о престолонаследнике.
В ноябре того года Ельцину сделали операцию на сердце. Состояние его вроде бы улучшилось. Однако прежней работоспособности он так и не обрел.
По мере приближения следующего выборного цикла разговоры о преемнике становились все более внятными и определенными…
Дефолт, случившийся в августе 1998 года, стал для Ельцина тяжелым ударом, каким, возможно, не был ни август 1991-го, ни октябрь 1993-го. И дело тут не в силе самих ударов: тогда, в моменты предшествующих кризисов, Ельцин был моложе, сильнее физически и психологически, легче переносил потрясения, которые обрушивала на него судьба…
Бывшие помощники президента пишут в книге «Эпоха Ельцина»:
«Финансовый кризис (1998 года. — О.М.) пришелся почти на середину второго президентского срока Ельцина и надломил его. В оставшийся срок уже даже не пытались искать какие-либо другие стратегические варианты продолжения реформ. Президент практически перестал интересоваться экономикой. Финансовый пожар лета 1998 года будто выжег какой-то участок его мозга…
…Весь оставшийся срок президент посвятил поиску преемника ДЛЯ СОХРАНЕНИЯ ПРЕЕМСТВЕННОСТИ ВЛАСТИ И КУРСА (выделено мной. — О.М.)».
Что такое преемственность курса, — это, в общем-то, понятно. Курс Ельцина был прозрачен, как стекло. Преемник должен был продолжить проводившуюся им линию на демократические, рыночные реформы. Более неопределенное понятие — «преемственность власти». Это можно понять так, что человек, воспринявший эту власть, не допустит резких перемен в ее структуре, способах управления, в кадрах… Наконец, — что он не допустит каких-либо притеснений, ущемления прав своего предшественника и его близких.
Нетрудно было предположить, что больше всего Ельцина заботила именно преемственность курса. Установление демократии в России, построение рыночной экономики, хотя бы ее основ, — это то, чему он посвятил финальную, лучшую часть своей жизни, благодаря чему надеялся остаться в истории.
Задача нахождения преемника, способного продолжить ельцинский курс, распадалась на две: предстояло отыскать человека, который, во-первых, был бы сам искренне, твердо привержен демократии и рынку, готов был «костьми лечь» за утверждение этих ценностей, и, во-вторых, — был бы достаточно сильным политиком, государственным деятелем, чтобы установить демократический, рыночный порядок в стране, все еще охваченной послереволюционным хаосом (имея в виду Великую либерально-демократическую революцию конца 80-х — начала 90-х годов) и обеспечить дальнейшее продвижение по пути, намеченному Ельциным.
Найти преемника, который продолжил бы его курс, Ельцину так и не удалось.
Как все-таки Борис Николаевич умудрился так промахнуться? Ведь столько сил было положено, чтобы отстоять демократию на земле российской! И август 1991-го, и октябрь 1993-го, и июль 1996-го (выборы)… Это, конечно, крайние моменты. Но и в промежутках тоже было не легче. И так вот просто взять и все отдать человеку, который развернет страну в обратном направлении!
Прежде всего, непонятно, как могло не насторожить Ельцина гэбистское прошлое Путина. Для многих именно это — главное недоумение. Одна моя знакомая, узнав, что Путин стал ельцинским преемником, так прямо и рубанула: дескать, это назначение — грубая ошибка. Она, мол, не знает, что за человек конкретно Путин, зато хорошо знает другое: в КГБ не может быть хороших людей.
Конечно, суждение чересчур категоричное: везде есть неплохие люди, но в устах наших сограждан, в стране, натерпевшейся от гэбистов (сотрудников организации, сменившей несколько названий и, соответственно, аббревиатур, — ВЧК, ОГПУ, НКВД, МГБ, КГБ, ФСК, ФСБ), такие суждения не вызывают большого удивления.
То, что Бориса Николаевича не насторожило это путинское прошлое, тем более удивительно, что он — партийный функционер, прошедший все ступеньки советской карьерной лестницы, — лучше других знал, что представляло собой это ведомство.
В этой книге довольно подробно представлено, что думают о преемничестве Путина люди предельно осведомленные в этом вопросе. Четверо из них — Валентин Юмашев, Татьяна Юмашева (прежняя фамилия — Дьяченко), Александр Волошин, Анатолий Чубайс — были непосредственными свидетелями того, как происходила «рокировка» Ельцин — Путин. В какой-то степени — даже участниками ее осуществления. Егора Гайдара подробно проинформировал об этом сам Борис Николаевич: они с Гайдаром не только вместе, плечом к плечу, начинали либеральные экономические реформы в России в девяностые годы, но и особенно тесно общались на даче у Ельцина в последний период его жизни. Борис Немцов не входил в «ближний круг» соратников Бориса Николаевича в тот момент, когда решался вопрос о преемничестве, но тоже долго работал с Ельциным и, главное, был первым, кому Ельцин, еще в 1994 году, вознамерился после своего ухода передать президентский пост, в таковом качестве не раз представлял его зарубежным лидерам. Фактически четыре года — с 1994-го по 1998-й — Борис Ефимович пробыл в роли потенциального преемника, так что лучше, чем кто-либо другой представлял себе «кухню», в которой «пекутся» российские президенты.
Егор ГАЙДАР:
«САПЕР ОШИБАЕТСЯ ЛИШЬ ОДНАЖДЫ»
Был ли Ельцин демократом?
Первое, что приходит в голову: может быть, он и сам, Ельцин, не был так уж крепок в своих демократических убеждениях? В конце концов, кто он сам по своей «генетике», по своему жизненному опыту? Коммунист, партработник. Может быть, весь этот демократический налет — это так, сверху, что-то неглубокое, неосновательное? Что вообще им двигало, когда он взялся проводить демократические реформы? Обо всем этом беседую с Егором Гайдаром — человеком, который бок о бок с Ельциным начинал эти реформы. Разговор наш 15 мая 2006 года.
Знал ли Гайдар Ельцина? Да, он долго с ним работал в разных качествах, бесконечное число раз общался, причем в самых различных ситуациях, в том числе и кризисных. Но при этом его ответ на вопрос, знает ли он Ельцина, лишен самоуверенности и безапелляционности.
— Мне кажется, — говорит Гайдар, — что я его неплохо понимал. Тем не менее, должен сказать, что именно потому, что я его неплохо понимал, для меня он оставался человеком поразительно загадочным. В общем, я бы сказал так: я думаю, что я лучше других знал, что я его не знаю.
Такой вот парадоксальный ответ.
Как-то в 1996 году, незадолго до президентских выборов, бывший пресс-секретарь Ельцина Вячеслав Костиков заявил, что Ельцин никогда не был
