class="p1">— А по батюшке?
— Николаевичем.
— Очень приятно. А я Тоня. Есть и отчество — Егоровна. Но всю жизнь: Тоня да Тоня. Так и привыкла. Так и ты… Так и вы зовите, просто Тоней. Я уж год как на пенсии. А непривычно без дела. Иной раз куда и девать себя не знаю. Вот и решила поработать. А до пенсии работала няней. Сначала в детском садике, потом в детской больнице. Все с детишками… Надеялась все, утешала себя: а вдруг… — Тоня закусила губы, не договорила, опустила голову. А Иван Николаевич и не заметил, как дрогнул ее голос, и, чтоб не дать разговору прерваться, спросил:
— Так до самой пенсии в няньках и проработала?
— Так и проработала. Больные люди, особенно дети, сильно в помощи нуждаются.
— А до войны чем занималась?
— До войны? Училась. Восемь классов кончила. Собиралась в техникум поступать, на фельдшера учиться. Но тем летом война началась. Поступила вместо техникума в швейную мастерскую. Шила варежки, потом выучилась белье нательное шить, мужское, для фронтовиков маскхалаты. А потом… Да много чего было потом, — отмахнулась Тоня. — Только ничего интересного. И вспоминать неохота… В марте сорок третьего года на войну подалась — Гитлера бить!.. Ну как подалась? Приехал как-то двоюродный брат — он в горсовете работал до войны — и стал собирать нас, девчонок, в специальный отряд, вроде бы зенитчиков из нас делать собирались и отправить под Ленинград. До места мы так и не доехали — состав наш разбомбили немцы. Многие погибли, очень многие… А я вот живая осталась… Живучая, стало быть. Потом почти полгода с войны-то домой пешком и шла…
— Как это? — изумился Иван Николаевич.
— О-ох, начать рассказывать, так ни ночи, ни дня не хватит, дорогой Иван Николаевич! Не стану тревожить твою память на ночь глядя. После. В другой раз. Ты отдыхай. Посиди, если хочешь, а то ложись. А я за дело.
С этой поры каждый вечер Иван Николаевич с нетерпением ждал, когда придет на дежурство Тоня. Он жалел, конечно, что она вместо того чтобы спать спокойно, как полагается всем добрым людям, каждую ночь на дежурство идти должна, ухаживать за ними, убирать… Опять же: сама согласилась работать ночной нянькой… знала, на что шла… Он вроде бы искал и находил сам себе оправдание: ей тоже на дежурстве спать не полагается, а он так стосковался по разговорам, так устал молчать или сам с собою разговаривать, вот и обрадовался, что наконец-то Бог послал хорошего человека и он наговорится от души, коли выздороветь не суждено…
Тоня это чувствовала. Ей нестерпимо жалко было видеть этого больного, уставшего от бессонницы и одиночества человека. Всякий раз она еще издали различала его сутуловатую широкую фигуру в конце коридора, за столиком, узнавала его по походке, замедленной, но все еще уверенной; так, вспоминалось ей, отец когда-то ходил.
Она ловко и быстро, не по годам, управлялась с делами, даже успевала кому-то носки выстирать, платки носовые, бинты поправить, ногти остричь — и больные, как обласканные дети, вздыхали облегченно, улыбались, «спасибо тебе, сестрица!» — говорили, а заметив, что у нее появилась в делах передышка, тоже норовили поделиться своим: кто письмо получил, кому врач пообещал скорую выписку… Да мало ли есть у людей чего сказать отзывчивому человеку, поделиться радостью или печалью.
Иван Николаевич терпеливо ждал, когда наступит для Тони время короткого отдыха, наблюдал за нею со своего обычного места у столика в конце коридора и оживлялся, когда она приносила чайник, стаканы, сахар и они принимались нетороплива пить чай и разговаривать.
— Ну, давай, рассказывай дальше, — просительно смотрел Иван Николаевич на Тоню. — Ты тот раз со мной так хорошо поговорила, ровно теплым одеялом накрыла… Я наутре даже поспал маленько. И сон хороший привиделся! Давно-о, ох, как давно я уж никаких снов не видывал, а тут вот… Как я понял, зенитчицей ты так и не успела побывать? Ну и хорошо. И слава Богу! Не женское это дело — воевать… ни зенитчицей, ни пулеметчицей… В сестрах милосердия, конечно, на всякой войне нужда была, тут уж ничего не поделаешь. А чтоб убивать! Изба-ви Бог! В каком это месте-то вас бомбили — не помнишь? Давно дело было, забылось…
— Да не-ет! Видится сейчас мне то время яснее, чем вчерашний день, и не забыть мне про то никогда. А вот место точно назвать не могу, не знаю. Погрузили нас тогда в теплушки и повезли. Тесно, душно, окошки маленькие, высоко — разве чего увидишь? Двери отпирать пока не велели. Ехали, ехали и вдруг: ка-ак все кругом заскрежетало, заскрипело!.. Дверь отлетела куда-то… Вагоны горят. Паровоз с рельсов сошел, по брюхо в земле остановился. А что уж вокруг делалось! Трава горит. Рев. Стоны! Крики, хрипы, ругань, визг… А разрывов все больше!.. То вовсе рядом, оглушительные, страшенные, то впереди, то сзади… В воздухе удушье, пыль, копоть, небо дрожит, земля дрожит… Не приведи, Господи!.. Потом какое-то время выпало из памяти, да и из ума, видать, тоже. Опомнилась — путаюсь в каких то кустах, а они все водою залиты… Ухватилась за тонкую черемуху — она так дугой и согнулась. Но не сломилась. Я не отпускаюсь. Руки коченеют в ледяной воде, вот-вот пальцы разожмутся… Тогда я подтянулась и пропустила лесину себе под мышки, навалилась на нее, отдыхиваюсь и стараюсь сообразить, что делать? И тут слышу — кто-то ползет ко мне, карабкается. Узнала — девушка эвакуированная, рядом с нами на квартире жила. Из носу у нее кровь хлещет, глаза наружу подались… Господи! Что делать? И отпуститься боюсь, и ее жалко… Прижала согнутую черемуху к себе сильнее, сколько могла, и принялась как бы подводить ее, направлять к девушке… Реву, а шаг за шагом все-таки к ней продвигаюсь. Когда она коснулась вершинки деревца, будто споткнулась, остановилась, вроде бы перевести дух собралась, да тут и упала как подкошенная… прямо в воду… мимо лесины… Я поднять ее стараюсь, по сторонам гляжу, зову на помощь. Пока орала, она и скончалась — так под водой и скрылась… Платок зацепился за куст — вот и все, что от нее осталось…
Не знаю, сколько времени прошло и как я на линии оказалась — не помню. От нашего состава груды обгорелых обломков да железа остались. Сижу, уставилась в камешник, ни пошевелиться, ни оглядеться по сторонам не могу себя заставить от страха. И тут слышу, чувствую — кто-то трясет меня за плечо, по спине колотит, кричит что-то,
