идти куда-то заставляет… Глянула — а это мой брат стоит надо мною! Фуфайка порвана, шапки нет, глаз один заплыл… Хотела прижаться к нему, зареветь, а он все кричит мне, как глухой, что идти надо… обратно… домой… Что вперед нельзя — там фронт близко. Показал рукой, куда идти, там, говорит, Калининская область начинается, в этом, мол, направлении и двигаться надо… Я попыталась увязаться за ним, но он оторвал меня от себя, сказал, что там без сопливых обойдутся, дал немного сухарей, коробок спичек да сухие портянки… Сам решил пробираться к фронту.
Собрались мы, три девчонки, с железнодорожной линии свернули на какую-то дорогу и отправились. Дорога глухая, снег еще местами размешан. Идти старались по обочинам, выбирали сначала, где посуше. Брат наказывал на линию пока стараться не выходить. Шли, шли и увидели вдали лошадь, запряженную в телегу. Телега чем-то груженная, колеса завязли в грязи до осей. Извозчик, усталый, злой, в грязной шинели, громко ругался и все бил, бил ту лошадь. А она вовсе обессилела, а может, и ранена была. А он все бил бил… Потом лошадь задергалась, заржала жалобно так, протяжно, и упала. Мужик склонился над нею, стал упряжь поправлять, уговаривать подняться, а потом и сам упал на нее да и заревел в голос…
Мы сделали круг, обошли повозку и мужика, снова вышли на слякотную дорогу и шли долго, кажется, весь день, пока ноги подламываться не стали.
Попадались оставленные, освобожденные села, деревни, пожалуй, уж не села и не деревни, а пепелища, груды дымящихся и уже остывших развалин… Сухари мы как-то незаметно съели. Скоро от голода и усталости тошнить стало. Голова кружится, а ноги… как чугунные — ни ледяной сырости, ни боли не чувствуют… ступы и ступы…
Первое время боялись заходить в брошенные избы. Но голод — не тетка, как говорится, и мы украдкой стали заглядывать в одну избу, в другую… Люди, жители-то, еще не вернулись, в лесах, видно, скрывались. Одна из троих на улице останется, вроде как в карауле: глядит, наблюдает, в каждый куст, в каждую развалину пристально всматривается, а двое там, в избе… ревизию наводим, часто бесполезную. Помню, когда первый раз моя очередь подошла стоять на улице, страху натерпелась, думала, умру! На небе ни звездочки, ни месяца, ад кромешный! А мерещится, будто тени какие-то двигаются… Не помню, как в помещении оказалась! Но и там, внутри… осветиться нечем, только когда глаза привыкнут к потемкам, начинаешь различать: голые стены, холодная полуразвалившаяся печь, пустые горшки, тление, гнилой запах… Как Мамай прошел!.. В иных избах пороховой, удушливый запах застоялся. А пищи нет. Ни крошки! А за стенами воет, свистит, хлопают оторвавшиеся доски… Брошенные избы быстро старятся, разваливаются. А тут… Жуть!
Сжались мы как-то в одной избе в углу, на голых досках на кровати, обхватили друг дружку… потерянные такие, беззащитные… Уснули. Сколько проспали — не знаю. Только когда проснулись, окна уж высветлились, различимы сделались ближние голые деревья — ветки гнутся под ветром. Вспомнилось, как в детстве, бывало, до поздней ночи не спим, сказки рассказываем, одну другой страшнее, а потом жмемся друг к дружке, одеяло тянем, потому что сказочные страшилища во сне нет-нет да и явятся… А тут еще и в избе холодно… Хватились — одной девчонки нет! И след простыл… Осмотрели все поблизости — нигде нет, как растаяла. Кричать, звать громко не решались — не знаем же, кто откликнется, кто явится, с каким намерением?
Остались вдвоем. Умылись из умывальника. Он как висел при хозяевах, так и висел в углу, у порога, и вода в нем была. Из него мы и попили. Посидели недолго и начали шариться в избе, как воры. Проверили, не найдется ли какой еды на полках, в настенном шкафчике — пусто. Стащили с печи соломенную подстилку — вечером-то, в потемках, не разглядели ее, вообще ничего не разглядели — рады были месту. Подстилка изопрела, дыра на дыре, и солома внутри трухой сделалась. Вытрясли посреди избы, разворошили — и выбрали по пригоршне колосков, иные пустыми оказались, в некоторых зернышки сохранились. Подпинали солому к печке и легли — вытянулись: одна на кровати, другая на лавке — жуем затхлые ядрышки, ощупываем глазами все вокруг, соображаем — где еще поискать — и попутно отдыхаем перед дорогой. Потом в подполье слазили — в нем сыро, все плесенью подернулось. Осмотрели крайний сусек — пусто, земля в щели насыпалась, норы наделаны. А раз норы — искать бесполезно. На печи тоже ничего не было — лучина да какая-то мазь на припечке.
Выходя из избы, в сенках, за дверью, случайно обнаружили пучок перевязанных тряпочкой бобов, вместе со стеблями, даже с землей — как выдернули их из гряды, связали и повесили, — оставили на семена. Немного поколебавшись: ворочаться с дороги — не повезет, но и так не очень-то везет, мы вернулись в избу, разобрали стручки, разделили бобы поровну и по очереди подержали их в оставшейся в умывальнике воде, чтоб немного отмякли. Ссыпали в карманы и отправились. Размокнуть бобы не успели, жевались трудно и потому хватило их надолго.
Решили так: пойдем по заросшей дороге — куда-нибудь да выведет: или к фронту, или в жилую деревню, может, и в город. Местность началась болотистая, куда ни ступишь — грязь чуть не по колено. Быстро устали, а как друг на дружку посмотрим — такие красавицы, хоть портрет пиши — так и развеселимся. Молоденькие же были, не все еще и понимали.
Линия где уцелела, а где была до того разбита, так искорежена, что рельсы только что в узлы не завязаны… Бои, видать, шли — не приведи, Господи! Как я теперь понимаю: бомбили, главным образом, селения, дороги да железнодорожные станции. Вот брат-то нас и предупреждал — по возможности, на линию не выходить…
Самое жуткое — это местность после боя, — а мы, видать, здорово колесили, пока шли: то выйдем, что уж орудийные залпы слышно сделается, буханье и гул самолетов, и мы в сторону бежим, несемся, как от пожара или от наводнения, прямо как от нечистой силы… То окажемся… страшно и вспоминать! Земля размичкана, вывернута до камешника, изорвана гусеницами. Ломаные и обугленные деревья, изуродованные орудия и машины, истерзанные, истоптанные поля… И убийственная тишина! Ни взрывов, ни грохота, даже птичьего голоска не слышно! Все как вымерло! Иногда только донесется со стороны жуткое, скрипучее карканье сытых ворон или нанесет запах затхлой, гниющей крови, пороха, перегорелого горючего… Да чего
