пока обмыла разбитое лицо, черпая ладошкой застойную воду, пока уложила как удобней, и стала искать пульс на руке… Не нашла… Ее же платком, приспособленным вместо шарфа, накрыла ей лицо, руки сложила, как полагается… Подумала еще: снять бы с нее пальтишко, пока не закостенела — ей-то уж все равно, а у меня зуб на зуб не попадает, и ночь впереди — подостлала бы или накрылась… Не сняла. Даже и не знаю почему — не сняла, и все. И не ревела над Аней, а пожалела только, что не я, а она умерла, отмаялась… А мне вот снова мытарства принимать, идти-брести…
Посидела я, посидела возле Ани да и принялась мхом ее укрывать. Рву мох, а он длинный-длинный. Сначала ноги обложила, потом живот, руки, грудь… Лицо не могла решиться завалить сырым, прелым мхом. После взяла, натеребила большое беремя мха и, как копну, опустила на нее сверху и побрела к той кочке, которую приметила. Всю меня знобит, зубы чакают. Добралась. Утоптала место вокруг ствола, чтоб за ночь не засосало, не завязнуть чтоб… обхватила сухую лесину руками — ничего, какая ни на есть опора. Свой платок с головы сняла да им и привязала себя к дереву… Даже подремала маленько, пока ноги не остамели. Вокруг мрак, сырой удушливый воздух и мертвое болото. Ладно, что ноги не в воде, тогда бы не стерпеть — кочка попалась сухая, не топкая. Три спички еще хранились в коробке, костерок бы развести, да в такой погибели и днем с огнем не найти сухих сучков, не говоря уж о бересте, в потемках искать — дело вовсе бесполезное… Знать бы такое, захватила бы те лучины с печки, где ночевали… Да что теперь?.. Снявши голову по волосам плакать… А спички, может, еще и не так сгодятся…
Стала думать о хорошем. Вспоминать стала, как по морошку ходили. Но то болото было сухое, веселое. Выйдем, бывало, на теплую, солнечную лужайку, густо усыпанную тяжело набрякшей сочной морошкой, готовой вот-вот капнуть! Кругом желто! И дух другой, морошечный, ароматный, как мед! Ползаем на коленках по мягким мхам, в угарной ягодной благодати! И тебе ни слепней, ни комаров. Уснули, видать, сомлели… А мы голые по пояс! Теплынь! Сосны отдают жаром. А мох снизу влажностью холодит!.. На всю жизнь память…
Выйти бы поскорее из этого гиблого, неродного места. Подышать бы черемухами под окошком… Только доведется ли?.. Может, как Аня…
На другую ночь выпал снег. Все бело сделалось, подвижно… как в сказке! Снег смертельно-белый, чистый, ослепляющий до рези в глазах, нерадостный. И по нему, по белому-то, то там, то тут маячат черные, инвалидные деревья, даже не деревья, а суковатые кривые колья… Припомнились выброшенные посленовогодние елки… Мне всегда было горько глядеть на них. Еще недавно они были такие красивые, нарядные, а теперь сухие, облыселые, в клочьях ваты да всякой мишуры валяются, бедняги. Даже сжечь их никто не догадывался. Повеселились люди вокруг них и выбросили на помойку…
Вокруг сделалось дико, снежно, жутко. И такая ли тоска взяла, такая тоска… что и не сказать про нее словом. Хоть бы на полчасика домой!.. Язык от кислого болел весь в трещинах, как в язвах. Воды бы попить хорошей, прозрачной, ключевой, а еще лучше — молока!.. Пожалела, что, когда можно было пить его досыта, — чуфарилась. А есть хотелось прямо нестерпимо. Попалась на пути молоденькая сосенка! Откуда и взялась?! Как сохранилась, не сгнила на гиблом болоте? Стоит, зелененькой хвоей топорщится. Погладила я ветки, поперебирала, и пальцы нащупали на кончиках зеленых лап желтенькие почки-побеги! А они вкусные, сладковато-кислые! Обшарила я всю сосенку до веточки, изжевала шершавенькие золотистые пупырышки, руки понюхала — хорошо так пахнут — лесом и детством! На некоторых кочках, среди мха, стала попадаться заячья кисленка. Опять кисленка! Выщипывала и ее, жевала. Карманы уж не один раз проверила — не завалился ли где хоть один боб? Нет. Все подчистила… И в это время я уж вроде не столько думала о том, как выйду, когда, и вообще выйду ли? А все про еду, все про еду! И на вершинки горемычных чахлых лесинок заглядывала: вдруг, думаю, ягодник какой повесил, чтоб место заприметить, а потом закружился — и место, и узелок с едой потерял… Мысли-то все глупые в голову лезли.
Две ночи я провела на том болоте, а на третий день как-то совсем неожиданно вышла! Солнышко показалось, все виднее сделалось, и я увидела, различила вдали полоску лиственного леса. На нее и пошла… Долго шла, может, весь день, и пришла. К лесу-то еще не приблизилась — деревушка маленькая на пути попалась. Как потом оказалось — лес тот по другую сторону реки был, по берегу которой и рассыпалась деревенька со странным таким названием — Затворец! Домишки, как на подбор, старенькие, некорыстные — затворец и затворец! Но постройки уцелели, даже стекла в окнах мало где выщелканы.
…Никаких геройских поступков я так и не совершила. Вышла из того болота на кого и похожая? Кикимора и кикимора! Люди во сне увидят — испугаются.
В деревню сразу идти не решилась. Направилась было к реке, умоюсь, думаю, приберусь. Широкая ложбина стекала прямо к воде. А другой берег вздымался некрутым увалом до самого леса. И все горизонты в лесу! Не в таком, что сплошным высоким заплотом застит свет, а синим, уходящим вдаль зубцами да гривами! Смотреть просторно, радостно, особенно после болота-то. Не дошла еще до реки, увидела большую лыву, вроде озерка. У самой воды три березы да пихта растут. Вода оказалась чистая-чистая! Напилась. Умылась. Выбрала место посуше, села и стала переобуваться. Следья у чулок совсем изопрели, оторвала самое-то рванье, целым подвернула. Ботинки раскисли, сделались как абакши. Нарвала сухой травы, затолкала в ботинки вместо стелек. Волосы под платком скатались, и я их, как куделю, стала растеребливать, разбирать — гребенки-то нет, потеряла. Наклонила голову и тут же увидела свое отражение в воде, как в зеркале! Забылась, смотрю на себя, такую доходягу, на колеблющиеся в воде вершинки берез, на блики плавающих облаков и думаю: как-то странно они в воде отражаются — не облака, а лоскутья… И вообще — день такой хороший, на небе ни облачка, а тут… Подняла я голову, чтоб посмотреть на чистое высокое небо — и онемела!.. На березе, лицом к дереву, висел человек в нижнем белье. Голову не видно, лишь сутулая спина угадывалась под рубахой, серые, усохшие до прозрачности, кисти
