должно быть организовано, даже соборность; если же она организована — мне кажется — уже не истинная соборность. При Христе — Он был главой основанной Им Церкви, тогда не требовалось никакой организации. Он и сейчас Глава Церкви, но на земле Его нет, тогда есть организация, правила, установления. Как это совместить с абсолютной истинной свободой, которую Он дает, свободой без всяких правил, и с такой же свободной нищетой духа?
Даже Ваша книга — лучшая и наиболее близкая мне из трех хороших книг, прочитанных за последние два года (две из них — книги Антония Блюма), не дает мне ответа на мой вопрос, но без этого ответа я не могу совершить то, что я сам хочу, — совершить водное крещение: если я не убежден, что не могу не совершить этого акта, и совершу его, то я солгу; солгать — плохо, солгать себе — хуже, солгать Богу — это, может, уже хула на Духа Святого.
Простите, что на Ваше короткое и хорошее письмо я ответил таким длинным и, скорее, не хорошим письмом.
Преданный Вам и любящий Вас Яков Семёнович.
1. XII. 77.
Приводим фрагмент одного из написанных, по-видимому тогда же, многочисленных вариантов письма Друскина:
‹…› Теперь я перехожу к главному вопросу — к тому, для чего я написал это длинное вступление:
Для меня святы все слова Христа, значит, я не могу отрицать ни необходимости крещения, ни церкви, не только невидимой, но и видимой исторической. У меня были только некоторые вопросы и сомнения, которые вполне естественно могут возникнуть не только у меня, но у всякого человека, не крещенного в детстве и поверившего в Христа, когда он вырос. Т. к. нет двух одинаковых людей, то у каждого человека эти вопросы могут быть выражены в различной форме. От чего зависит это различие форм и вообще почему возникают эти сомнения и вопросы? Раньше я думал, что основная причина — множественность исторических церквей и очень серьезные расхождения в учении этих церквей; во-вторых, нарушение церковью некоторых даже очень простых заповедей Христа. Но главное всё же не это. Великое дело, а крещение — самое великое дело, надо совершать не тогда, когда я могу его совершить, а когда не могу не совершить. Я бы крестился сейчас, я думаю, в православной церкви, если бы такие хорошие священники, как Владимир Андреевич Каменский, Антоний Блюм или Вы, нашли, что непонимание или неверие в некоторые из православных таинств или, может, обрядов, ритуалов и обычаев не препятствует православному крещению, — я бы крестился, если бы почувствовал, что не могу не креститься. Но этого нет. Я Вам писал: во-первых, уже 60 лет (даже больше) я живу как бы в одиночном заключении. Во-вторых, то, что я писал об организации церкви, без которой, с одной стороны, церковь и не может существовать на земле с тех пор, как Христос покинул Землю, с другой же стороны, я не понимаю, как совместить ее с истинной свободой, которую дает Христос и которая неотделима для меня от нищеты духа и немощи, в которой совершается Его сила.
Небольшим дополнением к главной теме публикуемого письма Друскина является написанная им тогда же заметка без заглавия:
Я верю не в объективность таинства, а в абсолютность таинства.
Пять момент‹ов› таинства:
1) Святой Дух
2) вера совершающего таинство
3) вера над тем, кем совершается таинство
4) слово
5) матер‹иальные› элементы действия:
а) возложение рук, преломление хлеба
б) вода, елей, масло и т. д.
Послесловия
Корнелия Ичин:
Яков Друскин и его вестники
Понятие «вестники», изначально предложенное Л. Липавским, закрепилось за Я. Друскиным и Д. Хармсом, которые активно использовали его в своих философских и литературных сочинениях. Сохраняя неизменный интерес к эсхатологическим вопросам, Я. Друскин вводит «вестников» в обиход, чтобы приблизить «тосвет» или «соседние миры», остававшиеся для человека по-прежнему запредельными и уму непостижимыми. Вестник (на др. — греч. ὁ ἄγγελος) — это же посланец, гонец из того мира, а также весть, известие, сообщение, и, конечно, библейский ангел[1]. Жизнь вестников помогает объяснить понятия «это» и «то», целого и части, движения и неподвижности, последовательности и случая, времени и мгновения. Вестникам философ посвящает свой трактат «Разговоры вестников» 1932–1933 годов, состоявший из тематических фрагментов[2], повлиявших на разговоры и размышления чинарей того времени. Чтение «Вестников» в кругу чинарей отмечает в своих дневниках и Л. Липавский, сетуя на то, что написать эту вещь «он бы не мог», хотя он дал и название, и тему[3].
Как Я. Друскин передает сущность вестников? В фрагменте «Вестники и их разговоры» он пишет, что жизнь вестников проходит в неподвижности, без памяти, вне времени, но во мгновении, с которым связано лишь начало события, не знающее последовательности, действия или конца[4]. Он сравнивает жизнь вестников с деревьями: «У них нет законов и нет порядка. Они поняли случайность. Еще преимущество деревьев и вестников в том, что у них ничего не повторяется и нет периодов»[5]. Преимущество деревьев и вестников философ обнаруживает в неподвижности, случайной прикрепленности к месту, не позволяющей свободного передвижения, от которого и возникают повторы, однообразие и скука. Иными словами, вестники не знают времени с его действием, поэтому у них ничего не происходит, а значит нет связи с прошлым и будущим. Они — в мерцающем сейчас, во мгновении, в неподвижном нуле на оси. Этим они достигли всегда-существования, оказались невредимы от времени. Когда Я. Друскин пишет, что вестники поняли «обратное направление», узнали «то, что находится за вещами», достигли «равновесия с небольшой погрешностью»[6], он, видимо, имеет в виду их присутствие в обоих мирах, раз они говорят (нам?) об этом и том, причем небольшую погрешность связывает с самой жизнью.
На всех этих введенных Я. Друскиным понятиях («мгновение», «неподвижность», «случайность», «соседний мир», «это» и «то») следует остановиться, поскольку они стали основополагающими для его дальнейшего философского мышления, а также для Д. Хармса и А. Введенского, развивавших их в своих произведениях. Больше всего воплощений или даже пародирований философских мыслей Я. Друскина находим в произведениях Д. Хармса. Творческий диалог между ними зачастую принимал эпистолярную форму. Так, например, в 1937 году Я. Друскин пишет письмо-заметку под условным заглавием «Как меня покинули вестники», адресованную Д. Хармсу. Интересно, что по сути оно относится к событию 1934 года, когда не стало вестников в жизни философа, а заодно вдохновения и желания писать и думать, что позволило авторам последующих комментариев связать произошедшее со смертью отца Я. Друскина 16 августа 1934 года[7]. Важно отметить, что автор
