Умирающий в восемьдесят лет и умирающий в 10 лет, каждый имеет только секунду смерти. Ничего другого они не имеют. Бабочки-однодневки перед нами столетние псы. Разница только в том, что у восьмидесятилетнего нет будущего, а у 10-летнего есть. Но и это неверно, потому что будущее дробится. Потому что, прежде чем прибавится новая секунда, исчезнет старая, это можно было бы изобразить так:
Ø Ø Ø Ø Ø Ø
Ø Ø Ø Ø 0
Только нули должны быть не зачеркнуты, а стерты. А такое секундное мгновенное будущее есть у обоих, или у обоих его нет, не может и не могло быть, раз они умирают. Наш календарь устроен так, что мы не ощущаем новизны каждой секунды»[22].
Как мы видим, для А. Введенского раздробленность времени, представленная точками / нулями / секундами / мгновениями, равняется смерти, секунда перед смертью становится плотной, неизменной и неподвижной. И тем не менее именно в момент смерти возможно чудо, так как законов времени уже не существует, на что и уповали А. Введенский и все чинари со своим ощущением воцарившегося в мире абсурда.
Отдельный текст точкам-мгновениям посвящает и Я. Друскин. Речь идет о небольшом трактате «Классификации точек» (1933–1934), в котором важное место занимают случайность и неупорядоченность, а значение точки определяется близостью к «я», понимаемой как соответствие или, вернее, как присутствие. Точка похожа на мгновение, не пребывает на оси времени и в пространственном измерении, точки между собой не соединены, между ними отсутствие, последняя точка — это последнее мгновение, каким оно представляется и А. Введенскому. В трактате Я. Друскин утверждает новую систему классификации, состоящую из одной точки, которая есть «начало, существующее, имеющее ко мне отношение», «которая есть сейчас / мгновение и соответствие, из которой рождаются это и то»[23].
Понятия «это» и «то» заслуживают отдельного внимания, так как ими объясняется существование мироустройства, пребывающего в «равновесии с небольшой погрешностью». «Это» и «то» прослеживается во всём опусе Я. Друскина, ими определяются соотношения между частями, мгновениями, точками, их соединения и разделения, их преобразования. Вестники говорят об этом и том, природу «этого» и «того» формулирует Я. Друскин в отдельных частях своего трактата «Разговоры вестников». Для нас особый интерес представляют «Совершенный трактат об этом и том» из «Разговоров вестников» и небольшой трактат 1933 года «Это и то». Стоит напомнить начало трактата «Разговоры вестников», которым открывается тема бытия в языке, а именно границы, тождества, различия; читаем: «Несказанное и сказанное одно и то же или не одно и то же?» За этим скрывались вопросы о том, кому принадлежит имя, если называем несказанное, где находится имя (в названном предмете или в называющем), как называть несказанное, пока исследуются его имена и названия и их возможность. Отсюда вытекал и вопрос о части и целом: «Что часть и что целое, и есть ли что не часть и не целое? Часть — это или то, целое — только это или только то. Но всякое это или то есть только это или только то — и часть и целое. Всё — ограничение в способе существования»[24]. Для Я. Друскина важно было понять, что всё существующее является границей между существованием и способом существования, что она для людей и что за этим всем, за этой границей, — что-то другое, не для людей, однако, возможно, для вестников.
В «Совершенном трактате об этом и том» и в трех «Исследованиях об этом и том» (в трактате «Разговоры вестников») Я. Друскин пытается утвердить границу высказывания мысли об этом и том, противопоставляя друг другу основания этих высказываний. Приведем в качестве примера начало «Совершенного трактата об этом и том»: «Скажу что-либо. И, сказав что-либо, сказал это. Сказав это, сказал в отличие от того. Сказав в отличие от того, сказал и то. Сказав и то, сказал одно целое. Сказав в отличие от того, сказал одно. Сказав одно целое, сказал всего что-либо. Сказав одно, сказал всего это. Это будет первое основание, и в нем два направления: к одному целому и к одному. Скажу что-либо. И, сказав что-либо, сказал это. Сказав это, сказал в отличие от того. Сказав в отличие от того, сказал как другое. Сказав как другое, сказал как то. Сказав как то, сказал в отличие от этого. Сказав в отличие от этого, сказал и это. Сказав и это, сказал одно целое. Сказав в отличие от этого, сказал одно. Сказав одно целое, сказал всего что-либо. Сказав как одно, сказал всего то. Это будет второе основание, и в нем также два направления: к одному целому и к одному»[25]. Данный фрагмент «Совершенного трактата об этом и том» наводит на мысль об одном из центральных понятий философа — о равновесии с небольшой погрешностью, которая, в свою очередь, стоит в оппозиции к определению «совершенный». Парадоксальность мышления Я. Друскина раскрывается и в трактате «Это и то», дающем определения этого и того в ключе негативной теологии Дионисия Ареопагита: «Это и то, как опровержение науки, философии и вообще всякого знания»[26], чем он демонстрировал близость супрематическому видению мира К. Малевича, отрицавшего науку и знания как метод познания мироздания[27].
Парадоксальность в размышлениях и высказываниях Я. Друскина хорошо улавливал Д. Хармс, поэтому она становилась объектом его пародии, как, например, в тексте-послании философу «Пять неоконченных повествований», написанном в 1937 году. В том же году он пишет и рассказ-послание Я. Друскину под названием «Связь», используя противоположный подход в повествовании: преобразование начала события в процессе перехода от одной точки к другой, причем каждая из них остается в своем неизменном вечном сейчас, а все вместе создают неподвижное равновесие с небольшой погрешностью, демонстрировавшее принцип случайности в повествовании. В эпистолярной форме Д. Хармс воплощает мысли Я. Друскина о мгновениях как существующем вечном сейчас и промежутках-бесконечностях между ними, не позволявших соединения мгновения во временную последовательность. Переход от одного повествования к другому в «Пяти неоконченных повествованиях» Д. Хармса совершается аналогично: случайно, без соблюдения порядка и причинно-следственных законов, но с оповещением читателя о прекращении одного повествования и начале следующего с ориентацией на комический эффект; возможно, этим текстом Д. Хармс хотел дать наглядный ответ Я. Друскину, интересовавшемуся в разговорах с чинарями возможностями найти формулу закона разговоров[28]. Свое послание Д. Хармс заканчивает словами: «Долго шумел философ. Но мы оставим эту шумную повесть и перейдем к следующей тихой повести о деревьях. Философ гулял под деревьями и молчал, потому что вдохновение покинуло его»[29]. Нетрудно в этом усмотреть соединение в единый образ Фалеса из трактата Я. Друскина «Разговор о времени» и самого философа-чинаря. В данном контексте напрашивается также
