него», – вспоминала Мария Ивановна. Родные наблюдали у молодой вдовы признаки психического помешательства. Мария Ивановна была убита горем, ничего не хотела есть, и ей насильно разжимали зубы и вливали в рот бульон. Из этой глубочайшей депрессии сумела вытащить Марию Ивановну ее тетка Анна Матвеевна Трощинская, не отходившая от нее ни на шаг. Кроме того, развлекали ее отец и мать вместе с двоюродными братьями и сестрами, которые гостили в Васильевке. Этим они «разбаловали» вдовицу так, «что она только собой была занята. На детей мало обращала внимания», – рассказывала одна из ее родственниц.
По воспоминаниям родных, она так полностью и не оправилась от этого потрясения и приобрела склонность находить утешение в фантазиях. Своего сына она считала не превзойденным на земле гением, приписывая ему все новейшие изобретения и открытия: паровую машину, железные дороги и тому подобное.
Но как же перенес этот удар Никоша Гоголь?
«Я детям не могла писать о нашем несчастии и просила письменно директора в Нежине приготовить к такому удару моего сына; он в таком был горе, что хотел броситься в окно с верхнего этажа», – сообщает нам сама Мария Ивановна.
Она могла и преувеличить, но сохранилось письмо Никоши «дражайшей маменьке»: «Я сей удар перенес с твердостью истинного христианина. Правда, я сперва был поражен ужасно сим известием; однако ж не дал никому заметить, что я был опечален. Оставшись же наедине, я предался всей силе безумного отчаяния. Хотел даже посягнуть на жизнь свою, но бог удержал меня от сего».
К вечеру того же дня отчаяние ушло и осталась только печаль, «но уже не подрывная», которая после превратилась «в легкую, едва приметную меланхолию, смешанную с чувством благоговения к всевышнему». «Дражайшая маменька, я теперь спокоен, хотя не могу быть счастлив, лишившись лучшего отца, вернейшего друга, всего драгоценного моему сердцу», – писал Гоголь.
Ощутил юноша и некоторую ответственность: теперь он был старшим мужчиной в семье. Гоголь предложил матери свою посильную помощь. «Прошу Вас, чтобы извещать меня обо всем, что Вы намерены предпринять и что делается касательно хозяйственного устройства… Особливо извещайте меня касательно построек, новых заведений и проч., и ежели нужно будет фасад и план, то известите меня немедленно, и уже фасад будет непременно хорош, а главное, – издержки будут самые малые. И фасад, и план будет тщательно нарисован и по первой же почте без замедления прислан…» – писал он.
Поначалу Николай Васильевич порывался отказаться от своей части наследства в пользу матери и сестер. В письме своему дяде он выражал беспокойство, что «необыкновенная мать наша бьется, мучится, иногда даже об какой-нибудь копейке… беспокойства убийственно разрушают ее здоровье, и все для того, чтобы доставить нужное нам и удовлетворить даже прихотям нашим». Гоголь заверял дядю, что сейчас занимается составлением дарственной записи, «по которой часть имения, принадлежащего по завещанию мне, с домом, садом, лесом и прудами, оставляется матери моей в вечное владение».
Но то ли дядя его отговорил, то ли по другой причине Николай Васильевич свое намерение не осуществил и только летом 1829 года выдал матери доверенность на управление своей частью имения.
Он мечтал уехать из захолустного Нежина в Петербург и добиться всего сам. «Я знаю кое-какие ремесла: хороший портной, недурно раскрашиваю стены альфрескою живописью, работаю на кухне и много кой-чего уж разумею из поваренного искусства; Вы думаете, что я шучу, – спросите нарочно у маменьки. А что еще более, за что я всегда благодарю бога, это свою настойчивость и терпение, которыми я прежде мало обладал: теперь ничего из начатого мною я не оставлю, пока совершенно не окончу. Итак, хлеб у меня будет всегда», – писал он дяде.
Юноша и смерть
После смерти супруга Мария Ивановна оставила все свои наряды и облачилась в траур. Теперь она шила себе платья из самых дешевых материй – не перед кем стало красоваться. Особенно не нравилось Никоше ее зимнее траурное платье, сшитое из домотканой очень грубой, колючей шерсти. Даже прикасаться к нему было неприятно, и это очень огорчало юного Гоголя.
Пришло время рождественских каникул. За мальчиком, конечно, выслали «экипаж, с огромной теплой шубой, теплым одеялом для ног и на вате шляпой», но подросток этого экипажа не дождался и явился домой сам, наняв для путешествия какую-то легкую бричку. Он явился в Васильевку замерзший и даже, по словам матери, посиневший. «Вместо радости я напустилась на него, как он поступил так неблагоразумно, подвергая здоровье свое опасности. Надобно было его лечить, чтобы спасти от худых последствий», – вспоминала Мария Ивановна.
В тот свой визит Никоша выкинул и еще одну штуку: проснувшись рано, он увидел, что в передней чистят материнское траурное платье – то самое, напоминавшее власяницу. Гоголь взял ножницы и изрезал ненавистное ему одеяние со словами: «тогда маменька наденет и будет носить покойное платье». Его принялись стыдить, уверять его, что у «любимой маменьки» нет другого платья, но все было без толку. Пришлось Марии Ивановне переодеться. Никоша посмотрел на нее с восхищением, потом обнял и произнес:
– Как мы счастливы, что Вы еще так молоды и долго проживете с нами.
Кажется – комплимент, но в этой фразе была заключена и мысль о смерти. И такие раздумья с тех пор не оставляли Гоголя, и Мария Ивановна это понимала. Несмотря на то, что сын часто писал ей из Нежина, что «веселится», она была уверена, «что он не веселился уже после смерти отца своего», а писал ей о своей веселости, только чтобы порадовать.
В тот же год Гоголь написал маслом пейзаж, «на первом плане которого раскидывалось сухое дерево». Картина эта длиной в полтора аршина[17], а шириною в один аршин долгое время хранилась в Васильевке. На картине была изображена беседка с высокими решетчатыми остроконечными окнами, стоящая над прудом посреди высоких деревьев, среди которых выделялось одно с засохшими ветвями.
Считая картину удачной, юный живописец показал ее не только родным, но и соседям. «Один из них, взглянувши на картину, покачал головою и сказал: “Хороший живописец выбирает дерево рослое, хорошее, на котором бы и листья были свежие, хорошо растущее, а не сухое”. В детстве мне казалось досадно слышать такой суд, но после я из него извлек мудрость: знать, что нравится и что не нравится толпе», – вспоминал писатель.
Дело о вольнодумстве
«Не знаю, дражайшая маменька, что бы Вам сказать о наших происшествиях: нового у нас так мало, примечательного и того менее; притом мы живем теперь совершенно в глуши; никто не посещает наш бедный
