в 1963 году «Белая революция шаха и народа» была рассчитана на окончательный разрыв с феодальным прошлым (то есть развитие политического курса, начатого его отцом Резой-шахом Пехлеви) и превращение Ирана в передовую индустриальную державу.
Аграрной реформой шах сумел сделать помещиков-феодалов капиталистами-предпринимателями, заплатив им за переданные крестьянам латифундии акциями промышленных предприятий, ранее принадлежавших государству. Национализированы были леса и главное богатство иранской деревни — водные ресурсы. Не было ни одного населенного пункта, где не трудились бы учителя из «Корпуса просвещения» или фельдшеры из «Корпуса здравоохранения». Рабочие получили право на долю от прибыли предприятий. Строились электростанции, порты, дороги, заводы. Росли и богатели банки.
В начале 1970-х годов никто не мог предвидеть, что этот строй падет, и падет позорно. Я помню, как тегеранцы, заполнившие трибуны нового стадиона на сто тысяч мест, открытого в 1971 году по случаю празднования 2500-летия иранской монархии, сотрясали воздух над городом криком: «Шах вечен!» Нельзя было найти тогда не только ни одного дома, но и ни одной комнаты, где не красовался бы портрет монарха.
Любое инакомыслие преследовалось беспощадно, доносчики тайной полиции САВАК действовали повсюду, и это дало шаху повод заявить на одной из пресс-конференций: «Численность САВАК — 33 миллиона» — таково было тогда население страны. Политические партии шах создавал и распускал росчерком пера.
Близкого конца ничто не предвещало, и революцию, чей путь до победы занял немногим больше года, большинство самых чутких и знающих наблюдателей назвали непредсказуемой и уникальной.
Попытаюсь задним числом разложить по полочкам те весомые причины, которые привели могучий и быстро развивавшийся монархический Иран к краху.
Говоря об экономике, шах неизменно твердил, что Иран в ближайшее время непременно обгонит и Западную Германию, и бедную ресурсами Японию. На бумаге действительно все обстояло замечательно: с 1973 по 1976 год валовой внутренний продукт страны увеличился на 43%, а темпы прироста в объеме промышленного производства ежегодно превышали 10%. Однако на деле неудачи экономического развития, которые становились все более очевидными в каждом из секторов, покрывал приток нефтяных доходов. Срывались сроки строительства промышленных предприятий, заводы и компании терпели убытки. Делу не помогало привлечение тысяч иностранных специалистов и даже неквалифицированных рабочих из Филиппин, Южной Кореи, Пакистана.
Амбициозные планы шаха росли с каждым годом. В 1978 году ассигнования по ним составили почти 20 миллиардов долларов. Кроме того, с 1972 по 1978 год только на закупку оружия шах потратил 19 миллиардов долларов, а к моменту возникновения в стране революционной ситуации он вел переговоры о дополнительных закупках военной техники еще на 11 миллиардов. Такие расходы не покрывались даже нефтью.
Как в бездонную бочку проваливались деньги и в карманы чиновников, министров, придворных, родственников шаха. Любая сделка с иранцами требовала от иностранных инвесторов и поставщиков огромных сумм на взятки должностным лицам. По самым скромным подсчетам, в период с 1973 по 1976 год в результате коррупции в карманах чиновников осело не меньше полутора миллиардов долларов, и часть этих средств ушла на счета в зарубежных банках. Немало денег поглощал непомерно раздутый государственный аппарат, где на триста тысяч в какой-то степени нужных должностей приходился миллион чиновников.
На грани краха оказалось сельское хозяйство. С антифеодальной земельной реформы в рамках «Белой революции» 1960-х годов шах переключился на создание крупных агрокомплексов, что привело к бегству из деревень, оказавшихся ненужными крестьян. Доля сельскохозяйственного производства в ВВП сократилась с 18% в 1973 году до 8% к 1977 году.
Миграция сельского населения в города вызывала не беспокойство, а гордость шаха, который полагал, что это свидетельствует о превращении Ирана из аграрной страны в индустриальную. Но бывшие крестьяне пополняли гигантскую армию люмпен-пролетариата, лишенного и профессии, и крова, и средств к существованию. Бедные окраины иранских городов превратились в бомбу замедленного действия. Обездоленные копили ненависть к режиму, который позволял богатеть одним и нищать другим — тем, кто составлял большинство народа.
Атмосфера полицейского террора и слежки, в которой шах рассчитывал осуществить свою мечту о «Великой цивилизации», порождала молчаливый протест, который грозил вырваться на волю в любую минуту. Разрядить напряженность в обществе не помогали и шахские методы авторитарного руководства. Страдая патологической манией величия, шах не допускал и намека на критику.
Росла численность молодежи — грамотной и рвущейся не только к новым знаниям, но и к переделу мира. Несмотря на преследования, студенты, старшеклассники, молодые рабочие активно знакомились с революционными теориями и практиками других стран, чувствуя себя лишенными будущего в шахском Иране.
Подспудно зрело недовольство шахскими методами и в среде влиятельного мусульманского духовенства, не смирившегося с реформами, отдававшими антиисламским духом: предоставление женщинам все более широких социальных прав, приобщение иранцев к западной культуре, музыке, искусству, ограничение роли мулл и так далее. Аятоллы не простили шаху его высказывания о духовенстве как о «черной реакции, копошащейся в собственной грязи».
Вслед за нынешними иранскими историками начальным моментом революции, свергнувшей шахский режим, можно условно считать 7 января 1978 года.
В этот день в центральной газете «Эттелаат» появилась небольшая заметка об аятолле Хомейни, содержавшая грязные инсинуации. Как выяснилось впоследствии, текст был спущен редактору министром информации. В знак протеста в шиитском теологическом центре в городе Кум по инициативе богословов началась демонстрация. На улицы, подняв плакаты с антишахскими лозунгами, вышли тысячи учащихся религиозных школ и горожане во главе с муллами. Полиция и жандармерия открыли огонь, убив на месте, как утверждали оппозиционные источники, не менее 60 человек. Сотни участников были арестованы.
На сороковой день расправы в Куме митинги в память о погибших прошли в Тегеране, Мешхеде, Кермане, Ширазе, Исфахане и Ахвазе. В ряде случаев они вылились в стычки с блюстителями порядка. В Тебризе 15 000 участников траурных мероприятий отметили их погромами и поджогами. По данным противников режима (а данные такого рода, часто преувеличенные, широко распространялись по всей стране в виде слухов, помимо официальных источников информации), на улицах города около ста человек было убито и 650 арестовано. Начальника тебризской полиции шах обвинил в мягкотелости и срочно отозвал в Тегеран.
И двинулась лавина…
По шиитским нормам поминовение усопших приходится на седьмой и особенно — на сороковой день. Через сорок дней после событий в Тебризе массовыми траурными манифестациями было охвачено большинство крупных иранских городов. Снова пошли сообщения об убитых и раненых. Нескольких религиозных деятелей власти отправили в ссылку.
В апреле по Ирану прокатилась волна демонстраций студенчества. Молодежь вышла на улицы в знак солидарности с политическими заключенными, которые объявили голодовку в нескольких тюрьмах. Произошли столкновения с полицией.
Протестуя против расправы
