Лундберг заглядывает к Аните в кабинет и предлагает завтра посвятить первую половину дня выбору костюмов. Любимов недоволен: опять у него крадут время. Анита вновь подчеркивает, что шведы после рабочего дня идут домой, даже артисты. Здесь ему не Таганка. «Да, я все понял, – бурчит он себе под нос. – В Москве у меня актеры репетировали до последнего поезда метро».
По вечерам Любимов скучает: он предпочел бы работать до глубокой ночи, да и вообще ночевать в театре. Я стараюсь находиться с ним только в театре, хотя не могу отказать ему, когда он просит помочь ему с тем или иным.
С Тарковским я проводила почти все свободное время. Андрей страдал от отсутствия русского языка, а с незнакомыми русскими, которых тогда в Стокгольме проживало не так уж много, он отказывался встречаться из-за своей патологической подозрительности: ему казалось, что все они шпионят на советское посольство.
Анита дала Юрию Петровичу книгу Эдуарда Шюрэ «Рихард Вагнер и его музыкальная драма». Анита от всей души желает помочь Любимову. У него был подписан контракт с Ковент-Гарденом на постановку «Валькирии» – второй оперы из эпического цикла «Кольцо нибелунга».
После репетиций Любимов скисал и превращался в почтенного, добродушного пожилого пенсионера. Ему были нужны театр, работа, актеры, зрители, восхищающиеся им. Он этим жил. «Может, зайдете ко мне? – спрашивал он, прекрасно зная, что ответ будет отрицательным. – Чаю попьем, и книгу мне переведете. Будь он неладен, этот Вагнер!»
19 октября, среда
Репетиционный зал. Сегодня проходим вторую, третью и четвертую сцены из первого акта. Анита Брундаль нашла нам хореографа – Лисбет Хагерман, «странную девицу», как ее окрестил русский режиссер. «Она – левая, поэтому ее наш Пудель и назначил», – ворчал он. «С чего вы взяли, что Анита левая? По химической завивке определили?» – подкалываю я его.
«Странная девица» Лисбет Хагерман спрашивает у режиссера о его любимых кинофильмах и живописных полотнах. Она старается произвести на Юрия Петровича хорошее впечатление, но он тут же ее отрезвляет: «Мои любимые фильмы и живописные картины не имеют никакого отношения к жанру этой пьесы». Лисбет Хагерман теряется и не знает, что еще добавить. Наконец, Любимов снисходит и произносит: «Любимые у меня – родители, мой маленький сын и жена; любимый писатель – Михаил Афанасьевич Булгаков, а из живописцев – Рафаэль и Микеланджело». Сбитая с толку «странная девица» от него тут же отстает и удаляется, зато вместо нее в зал вваливаются журналисты. К ним Любимов благоволит: есть перед кем пощеголять.
После нашествия журналистов мы приступаем к репетиции второй сцены «На Патриарших». Любимов показывает артистам фокусы с визитной карточкой: зритель должен подумать, что у Воланда три руки, как у индийского бога. По ходу Юрий Петрович рассказывает легенду об известном советском гипнотизере Вольфе Мессинге, который «мог беспрепятственно пройти в Кремль» через все посты и без пропуска к самому Сталину, а также к шефу госбезопасности Лаврентию Берии.
Юрий Петрович просит актеров вспомнить какие-нибудь мистические случаи из их жизни, так как в этой сцене разговор идет о черной магии и всякой чертовщине. Актеры на него косятся и молчат: с ними ничего подобного не случалось, они все атеисты. «Вот-вот, я и вижу», – щурится режиссер, разглядывая их.
Бездомный спрашивает у Воланда: «Откуда вы меня знаете?» Воланд вытаскивает из кармана газету и сует ее под нос советскому поэту: «Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает? Стихи… Портрет… "Огонек"…» У Булгакова в романе неизвестный иностранец вытаскивал из кармана вчерашний номер «Литературной газеты», где на первой же странице Иван Николаевич увидел свое изображение, а под ним свои собственные стихи.
Сначала Юрий Петрович попросил Аниту Брундаль достать советскую газету «Правда», но потом поменял газету на журнал «Огонек». Пер Мюрберг – Воланд сообщает Юрию Петровичу, что в Швеции никто не слышал о журнале «Огонек», а о «Правде» знают все.
«Не знают, так узнают! – хмурится режиссер. – Я же не просто так говорю. Мне нужно, чтобы при упоминании "Огонька" Воланд погасил свечу и передал журнал Бездомному». Пер Мюрберг доказывает режиссеру, что намек с огоньком и свечой будет понятен лишь русскоговорящему зрителю, а до шведов это не дойдет. Юрий Петрович отмахивается от настырного Воланда: ему наплевать, дойдет до шведов его режиссерский намек или нет. «Эти умные артисты – те еще дураки. Вот они у меня где!» – он сжимает себе руками горло.
Следующая реплика Бездомного: «Я извиняюсь, вы не можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать». Поэт оттаскивает Мишу Берлиоза в сторону и шепчет ему на ухо: «Вот что, Миша. Он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант. Спрашивай у него документы, а то уйдет…» Воланд, словно читая их мысли, протягивает им свои документы: «Извините меня, что я в пылу спора забыл представить себя вам. Моя карточка, паспорт и приглашение приехать в Москву для консультации». Берлиоз вздрагивает и чертыхается: «Вот черт, слышал все…» Удостоверившись, что у незнакомца есть целая пачка документов, Берлиоз извиняющимся жестом показывает, что в предъявлении документов нет надобности. «Очень приятно, – говорит Берлиоз. – Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор?» Воланд кивает: «Да, консультантом». Бездомный, не обученный светским разговорам, продолжает беспардонный допрос: «Вы – немец?» Своим прямолинейным вопросом Бездомный слегка ошарашивает Воланда. «Я-то? Да, пожалуй, немец… Натюрлих». Бездомный: «Вы по-русски здорово говорите». Воланд усмехается: «О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество языков». Берлиоз льстиво спрашивает: «А у вас какая специальность?» И получает серьезный и обстоятельный ответ: «Я – специалист по черной магии». (Напомню, что в первоначальных редакциях романа Воланд представлялся специалистом по белой магии.) Берлиоз недоверчиво допытывается: «И… вас по этой специальности пригласили к нам?» Воланд удовлетворяет любопытство Берлиоза: «Да, по этой и пригласили… Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века. Требуется, чтобы я их разобрал. Я – единственный в мире специалист». Берлиоз с облегчением выдыхает и уважительно продолжает: «А-а! Вы – историк?» Воланд благосклонно и снисходительно кивает: «Я – историк… Сегодня на Патриарших будет интересная история…» Берлиоз и Бездомный таращат на него глаза. Воланд пальцем манит их к себе, они наклоняются и слышат: «Имейте в виду, Иисус существовал». Берлиоз принужденно улыбается: «Видите ли, профессор, мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения». Воланд повышает голос и грозно произносит: «А не надо никаких точек зрения. Просто он существовал, и больше ничего». Берлиоз неуверенно произносит: «Но требуется же какое-нибудь доказательство…» Воланд
